Андрей Пономарев – Лётчик-испытатель - 2 (страница 8)

— Товарищ подполковник, если кто-нибудь примет такое решение, я лично позову вас из отпуска, чтобы вы посмотрели на этого человека. Думаю, одного вашего взгляда ему будет достаточно.

Я хмыкнул.

— Не переоценивайте меня.

— Я не вас переоцениваю. Я видел, как вы смотрите на эту машину.

Спорить было глупо. Я действительно смотрел на неё уже не как на железо. Не как на изделие. И даже не как на прототип. Она пока не сказала мне своего имени, но уже перестала быть просто номером в документах.

В конце концов я махнул рукой, расписался, где требовалось, сдал несколько служебных бумаг, получил отпускное удостоверение и первым делом поехал не в Сочи — к родителям.

Не знаю почему, но перед отпуском мне захотелось увидеть их. Может, потому что после полёта на двадцать пять километров и почти восемь Махов человек внезапно начинает понимать, что жив — это не состояние по умолчанию, а временное разрешение, выданное сверху. А может, просто соскучился.

Я приехал без предупреждения. Старый подъезд встретил меня запахом пыли, краски, чьего-то борща и далёкого табачного дыма. Всё как раньше. Даже лампочка на третьем этаже мигала, словно за эти годы никто так и не решил, что её можно заменить. Я поднялся, нажал звонок.

Тишина. Нажал ещё раз. И снова тишина. Я нахмурился.

Отец на звонок в дверь всегда кидался как бык на красную тряпку. У него была какая-то врождённая ненависть к ожиданию. Если звонили — дверь должна открыться мгновенно. Если кто-то стучал — тем более. Если за дверью оказывался сосед с просьбой одолжить дрель, отец уже через минуту обсуждал с ним не дрель, а состояние страны, авиации, ЖКХ и мировой стратегической стабильности. А тут — никто.

Я уже хотел достать телефон, когда за дверью щёлкнул замок.

Открыла мать.

— Здравствуй, мама, — сказал я.

Голос почему-то сел. Она посмотрела на меня внимательно. Слишком внимательно. Так умеют смотреть только женщины, которые всю жизнь летали на истребителях и прекрасно знают, что у пилота можно прочесть по лицу больше, чем в отчёте о полёте.

— Здравствуй, сын.

Она обняла меня. Коротко, крепко, без лишних слов. Я вошёл в квартиру, снял куртку.

— А где папа?

Мать, бывшая лётчица-истребитель, сделала пару лёгких растяжек, будто разговор о муже автоматически напомнил ей о зарядке.

— Да что с ним будет? К стоматологу пошёл. Протезы меняет.

Я невольно улыбнулся. У отца не было зубов. Совсем. Ни одного своего. В восемнадцать они начали крошиться, к тридцати не осталось ничего. Он всю жизнь жил с капами, протезами, временными и постоянными конструкциями, которые имитировали зубы лучше, чем природа иногда делает настоящие.

Видимо, последствия службы лётчиком в Казахстане, рядом с местами, где когда-то проводились ядерные испытания. Хотя кто его знает. Может, радиация. Может, наследственность. Может, просто судьба решила, что Тихону-старшему зубы не нужны: он и без них мог перекусить характером любую проблему.

Чудо, что я вообще родился без явных последствий. Хотя, может, и сказалось. У меня весь рот в пломбах, так что природа всё равно взяла своё.

Мать провела меня на кухню. Кухня была прежней. Небольшая, светлая, с занавесками, которые она меняла раз в несколько лет, но почему-то всегда выбирала почти одинаковые. На подоконнике стояли горшки с зеленью. На стене висела старая фотография: отец и мать ещё молодые, в форме, оба улыбаются так, будто только что обманули смерть и решили не рассказывать ей, где живут.

Мать поставила чайник.

— Ну? — спросила она.

— Мам, чайку бы…

Она остановилась и посмотрела мне в глаза.

— Всё настолько серьёзно?

Я сел.

— Хуже, мам.

Она молча достала две кружки. Не стала задавать лишних вопросов. Только поставила передо мной сахарницу, хотя знала, что я почти не пью чай с сахаром.

— Вам рассказать могу, — сказал я. — Больше никому. У вас же подписка.

Мать села напротив и положила ладонь поверх моей. Ладонь была сухая, тёплая, сильная. Худощавая, наполовину седая женщина шестидесяти лет. Кто бы со стороны подумал, что эта спокойная мать в домашней кофте когда-то управляла Су-30М и в реальном бою сбила пять самолётов противника схожего класса?

Пять. Не на учениях. Не в тренажёре. Не в докладе для комиссии. В бою.

Там же она потеряла второго пилота. Случайное попадание в фонарь, осколок, кровь, тишина в задней кабине. Под затишьем между обстрелами села, похоронила его почти у обочины, снова подняла машину и взлетела фактически с обычного шоссе, прихватив раненого лётчика из другой подбитой машины.

Тот был не истребителем. Транспортник. Он единственный выжил из экипажа. И этим раненым лётчиком оказался мой будущий отец.

Иногда я думал: у других людей родители знакомятся в институте, на танцах, в очереди за мороженым. Мои — среди обломков, дыма и чужой смерти. Наверное, поэтому я и вырос таким.

— Ну что сказать, мам, — начал я. — Летаю я.

Она слегка улыбнулась.

— Ну теперь уж хоть не под пулями.

— Да. Не под пулями. Но уже пару раз чуть не разбился.

Улыбка исчезла.

— Отсюда поподробнее, если позволяет секретность.

Я хотел ответить, но в прихожей заскрежетал замок.

Мать повернула голову.

— О, а вот и Тишка.

— Мам, ты же знаешь, батя не любит, когда его так зовут.

Она посмотрела на меня так, как могла смотреть только она.

— Мне можно. Когда я летела на базу с практически трупом в передней кабине, причём, скорее всего, трупом, я читала его документы и шептала: «Живи, Тишка, живи». Он выжил. Так что мне можно.

Она отвернулась к чайнику, но я успел увидеть, как она смахнула набежавшую слезу. Через секунду в комнату врулила двухметровая, сто двадцатикилограммовая башня.

— Это кто тут такой самоубийца, что решил обидеть мою Танечку? — пророкотал бас на всю квартиру.

Да-а-а. Батя у меня был тот ещё кадр. Как этот лось вообще помещался в кабине истребителя — загадка авиационной науки. В свои пятьдесят восемь он выглядел так, будто возраст к нему подходил, смотрел на него, вздыхал и уходил искать кого-нибудь посговорчивее. Подтянутый, мускулистый, седина только третью часть волос прихватила. Если кто-то рискнул бы с ним связаться, сильно пожалел бы.

Отец до сих пор на утренней зарядке вместо гантелей тягал штангу весом почти с меня.

— Ба-а-а, — протянул он, разглядев меня. — Никак Тихон Тихонович решил почтить нас своим визитом?

Он сграбастал меня в медвежьи объятия. Кости подозрительно хрустнули.

— Батя, задушишь!

— Да хрен ли тебе будет, сынок. Ты же нашей породы. Неубиваемый.

— Не уверен, что это официальная медицинская категория.

— Для Пайков — официальная.

Он отпустил меня, хлопнул по плечу так, что я едва не впечатался в холодильник, и сел за стол.

— Ну, докладывай. Почему явился без предупреждения? Лицо такое, будто либо жениться собрался, либо опять что-то взорвал.

— Бать, я в отпуск. Пока мою машину готовят. Вот к вам решил заскочить.

Отец прищурился.

— Что за машина, если не секрет?

— Секрет. Но вы оба под неразглашением.