Андрей Пономарев – Лётчик-испытатель - 2 (страница 10)

Я ел местные чебуреки и шаурму. Вредная пища? Да идите вы.

Попробуйте устоять перед чебуреком размером с половину большой сковороды, с бараниной, луком и морковью. Или перед шаурмой размером с батон «Докторской», из которой сок течёт так, будто она сама хочет жить отдельно от лаваша.

Я плавал. Нырял с аквалангом. Летал на параплане, где инструктор пытался меня впечатлить высотой, а я едва не спросил, есть ли у него режим хотя бы на двадцать тысяч метров.

Катался на «банане», потому что почему бы и нет. Ходил в аквапарк и катался с горок, как малолетний идиот, получая от этого почти детское удовольствие.

Думаете, одному скучно? Ничуть. Здесь меня никто не дёргал. Никто не знал. Никто не смотрел на меня как на подполковника, лётчика-испытателя или ходячую проблему для комиссии по безопасности полётов.

И, как ни парадоксально, находясь в толпе людей, я отдыхал от людей. Толпа была безличной. Она не требовала от меня решений. Не спрашивала, при какой вибрации я почувствовал потерю устойчивости. Не просила оценить форму воздухозаборника. Не кричала в наушники: «Пайк, прекращайте!»

Море шумело. Люди смеялись. Я жил.

Наверное, именно поэтому однажды вечером я и завалился в прибрежный бар. Не знаю зачем. Может, просто захотелось посмотреть, как народ изображает из себя профессионалов караоке. Поржать. Отдохнуть мозгами. Послушать, как подвыпивший мужик с лицом директора мясокомбината пытается спеть про несчастную любовь так, будто лично пережил три турецких сериала.

Крепкое спиртное я не пью вообще. Пиво, несмотря на жару, тоже не захотелось. Взял бокал красного сухого. Большой, грамм на триста. Сел немного сбоку от сцены и стал медленно прихлёбывать, наблюдая за происходящим.

Народ старался. Кто-то пел плохо, но искренне. Кто-то пел хорошо, но с таким лицом, будто ждёт звонка из Большого театра. Кто-то просто держался за микрофон, как за последнюю опору в жизни. Я тихо подхихикивал.

— Мужчина с вином в таком месте — это минимум необычно.

Голос прозвучал слева. Я скосил глаза, почти не поворачивая головы.

Брюнетка. Высокая, спортивная, в лёгком брючном костюме. Не пляжная мода, не курортное «я вся такая случайная», а продуманная простота. Минимум косметики, минимум украшений. Волосы подстрижены косым бобом. Держалась уверенно, но не нагло.

Красивая. И не из тех, кто случайно подсаживается к незнакомцам без причины.

— Вино — только привилегия женщин? — спросил я, делая улыбку нарочито вежливой, но не более.

Она рассмеялась.

— Вы знаете, ваш ответ похож на ответ гея. Но вы точно не гей.

— Интересный диагностический метод.

— Интуиция.

— Опасная вещь.

— Зато часто работает.

— Я пилот. Лётчик-испытатель.

Она снова прыснула.

— Почему вы, мужчины, так любите придумывать себе героические профессии?

Похоже, она не просто клеилась. Иначе заявление про пилота проглотила бы сразу, ещё и попросила бы рассказать про небо.

Я молча залез в карман джинсов и показал ей развёрнутую корку.

Она наклонилась, прочитала.

— Пайк Тихон Тихонович. «Подполковник ВВС России», —произнесла она медленно.

Её передёрнуло.

— Это не подделка?

— Подделка такого документа — уже не административка, а уголовная статья с серьёзным сроком, — равнодушно сказал я. — Так что да. Я пилот.

Девушка задумалась.

— Пайк… необычная фамилия. Где-то я её уже слышала.

Я незаметно напрягся.

— Вряд ли. Мой прадед её придумал.

— Придумал фамилию?

— Да.

— Расскажете?

— Это долгая история.

— А я никуда не тороплюсь.

Я сделал глоток вина.

— Хорошо. Откуда взялась моя фамилия? Да как сказать… мой прадед отчебучил.

Она улыбнулась и устроилась удобнее, явно готовая слушать.

— Его, малолетним беспризорником, подобрали на улицах Казани. Почти замёрзшим. Наверное, ему было лет шесть или семь. Он почти не говорил. Резкие, редкие слова, чаще просто рычание. В детдоме его выходили, вылечили, отдали в школу. И тут выяснилось, что знания он глотает, как кашалот воду. Два-три занятия — и тема становилась ему неинтересной, слишком лёгкой. Гением, говорят, не был, но обычную школьную программу перемалывал как комбайн. Прыгал через классы.

Я помолчал. На сцене кто-то мучил старую песню про любовь и поезд.

— Естественно, это вызывало зависть у старших. А зависть в детдоме быстро становится злостью. Как это так — какой-то малец их уделал? Были драки. Мне рассказывали, дрался он как в последний раз. Понимал, что проиграет, и всё равно кидался. Был бит, отлёживался, а потом, если его снова задевали, опять сжимал кулаки. Что вы хотите — детдом. Потом всё стихло. Все поняли, что малой нормальный, если его не трогать. Друзьями они не стали, но и травить перестали.

Девушка слушала внимательно. Не перебивала.

— В шестнадцать лет пришло время получать паспорт. Имя у него, кажется, было Ваня. Но он заявил, что хочет быть Александром. Отчество — так уж и быть, Иванович. А фамилия…

Я усмехнулся.

— К ним в детдом однажды приезжал какой-то иностранец. Привёз чудо техники: цветной телевизор и видеомагнитофон. И там мой прадед впервые увидел цветное кино. Это был старый сериал «Стар Трек». Первого капитана «Энтерпрайза» звали Пайк. Человек, который практически сгорел, но ожил в мире иллюзий. Для моего прадеда мир иллюзий был за стенами детдома. И когда он получал паспорт, упёрся рогом: хочу фамилию Пайк. Ему объясняли, убеждали, говорили, что фамилия нерусская, странная, непонятная. Как об стену. Так он и стал Александром Ивановичем Пайком.

— Упрямый был человек, — сказала она.

— У нас это семейное заболевание.

— А дальше?

— Дальше восемнадцать лет. Призывной пункт. Фамилия, имя, отчество?

Я чуть изменил голос, изображая военкома:

— «Рявк» от чуда в форме.

Она засмеялась.

— Прадед отвечает: «Пайк Александр Иванович!» Ему: «Что за фамилия? Еврей, что ли?» Он: «Никак нет, корни из Скандинавии». Соврал, конечно. Потом вопрос: «Пожелания по родам войск?» Он: «Авиация!» Ему объяснили, что для этого надо учиться. Не вопрос — поступил, начал учиться. Я не знаю, так ли всё было на самом деле, но с тех пор прадед был с авиацией всегда. А потом он стал летать. Нет, не так. ЛЕТАТЬ.

Я почувствовал, что говорю уже не для неё. Для себя.

— Я разговаривал с одним его сослуживцем. Он был молодым пилотом, когда пришёл в отряд, а прадед уже зубастым волчарой. Тот старик был уже в терминальной стадии склероза, маразма — не разбираюсь я в этих терминах. Но когда у него были просветления… Он сидел в кресле, замотанный в пледы в три слоя, и говорил, что мой прадед творил на МиГах и Су-шках такое, что даже создатели этих машин отказывались верить, что они способны это делать.

Девушка вдруг выпрямилась.

— А я вспомнила.

— Что?

— Мой дед был ремонтником в какой-то авиачасти в Казахстане. Он рассказывал про одного лётчика. Говорил, его машину чинили чаще всех. Тот гробил её постоянно.

Я тихо усмехнулся.