Андрей Пономарев – Лётчик-испытатель - 2 (страница 9)

— Да знаю я, — ухмыльнулся отец, а потом резко перевел разговор на другую тему. — Данные о моих зубных протезах в конторе были раньше, чем мне их сделали. Кстати, зацени.

Он широко улыбнулся. Голливудская улыбка. Ровная, белая, наглая. В жизни не подумаешь, что искусственная.

— Красиво, — признал я.

— То-то же. Теперь могу снова молодых пугать.

— Ты и без зубов их пугал.

— Без зубов я был легендой. С зубами стал оружием массового воздействия.

Мать поставила перед нами чай.

— Хватит изображать павиана, дай сыну рассказать.

Отец сразу посерьёзнел.

— Слушаю.

Я сделал глоток горячего чая, помолчал и сказал:

— Короче. Машина — дура пятьдесят пять метров. Сто тридцать две взлётные тонны. Четыре турбореактивных двигателя. Четыре «трубы».

Отец и мать переглянулись. Сначала мать фыркнула. Потом отец. Потом они оба начали смеяться.

Через несколько секунд это был уже не смех, а натуральная истерика двух пилотов-истребителей со стажем, которым только что сказали, что кто-то назвал сто тридцать две тонны и восемь двигателей «боевой машиной».

— Тиш, — мать хваталась за край стола, — я сейчас сдохну… Сто тридцать две голые тонны…

Отец угорал не меньше.

— Чего, мля, восемь двигателей? А можно больше? Давайте сразу двенадцать! И кухню в хвосте!

— Предки! — повысил я голос.

Они всё ещё хихикали.

— Семь и восемь Маха. Высота двадцать пять семьсот.

Смех оборвался. Так резко, будто кто-то выключил звук. Отец замер. Мать медленно повернула голову.

— Сколько? — севшим голосом спросил отец.

— Семь и восемь Маха. Двадцать пять тысяч семьсот метров. И это только прототип. Возможно, цифры будут больше.

Наступила полная тишина. Такая, в которой слышно, как остывает чай. Отец будто подавился воздухом. Потом прокашлялся, отодвинул кружку и сел ровнее.

— Тихон Тихонович, — начал он официальным голосом, который у него появлялся только в двух случаях: перед начальством и перед мечтой, — ты можешь как-нибудь привлечь меня к своей программе?

Я уставился на него.

— Бать, ты чего?

— Я ещё официально не подписывал ни одной бумаги о списании меня в утиль.

— Тебе пятьдесят восемь.

— И что?

— Бать…

— В кабину даже не попрошусь посидеть, — перебил он. — Хотя попрошусь. Но не сразу. Мне бы хоть взглянуть на твоего летуна.

Я невольно улыбнулся.

— Пока не мой, пап. Он пока не ответил.

Отец понял сразу. Не стал смеяться. Не стал спрашивать, что за ерунда — машина не отвечает. Он сам всю жизнь летал.

— Ответит, — сказал он. — Если твой — ответит.

Я посмотрел на мать.

— Мам?

Она подняла ладони.

— Не-е-е. Моё дело кухня и сковородки. Я своё отлетала.

Отец фыркнул:

— Ага. Скажи ещё — носки вязать собралась.

Мать посмотрела на него ласково и опасно.

— Тишка, если ты сейчас продолжишь, я тебе твои новые зубы в стакан отдельно положу.

Отец мгновенно замолчал. А я рассмеялся.

И только тогда понял, как сильно мне не хватало этого — их кухни, их перепалок, их странной, боевой нежности. Дома, где тебя любят не за звание, не за рекорд, не за то, что ты не развалил опытный самолёт на сверхскорости. А просто потому, что ты их сын. Даже если они оба уверены, что ты идиот и самоубийца.

Вечером мы долго говорили. Я рассказал им всё, что мог. Про ознакомительные полёты. Про первую попытку разгона. Про высоту. Про «трубы». Про рёв, который прошёл сквозь скафандр. Про то, как машина раскалялась снизу. Про посадку с помехами в связи. Про антенну. Про оплавленную керамику. Про то, как сидел в кабине и спрашивал у неё имя.

Мать слушала молча. Иногда задавала точные вопросы. Такие, от которых становилось понятно: она не просто мать. Она всё ещё пилот.

Отец сначала держался, потом не выдержал и начал ходить по кухне кругами.

— Сто тридцать две тонны, — бормотал он. — Семь и восемь Маха… Твою ж дивизию…

— Не завидуй сыну, — сказала мать.

— Я не завидую. Я страдаю от несправедливости мироздания.

На следующий день я действительно подал заявление на привлечение отца к программе в качестве консультанта или инструктора.

Примут — не примут, мне, по большому счёту, было уже почти всё равно. Главное — я видел, как у него загорелись глаза. Такие глаза нельзя оставлять без шанса.

Хотя, если вспомнить, знаменитый лётчик-испытатель Владимир Сергеевич Ильюшин закончил лётную карьеру в пятьдесят четыре года, да и то после аварии. Значит, у моего старика ещё теоретически были аргументы.

После родителей я умотал в Сочи. Отпуск — так отпуск.

Сочи встретил меня влажным воздухом, шумом моря, запахом жареного мяса, нагретого асфальта, хвои, духов, проходящих мимо женщин и каким-то странным южным ощущением, что здесь время не идёт, а лениво лежит на солнце.

Гостиница «Приморская». Первый раз я был тут лет в четыре. Разумеется, ничего толком не помнил. Только какие-то обрывки: высокий потолок, мамино платье, отец в смешной рубашке, море где-то впереди, мороженое, которое потекло по руке.

Здание за годы много раз переделывали. Его даже хотели снести и построить новое, по всем требованиям современных отелей: стекло, бетон, безликая дороговизна, одинаковые номера, одинаковые завтраки, одинаковое счастье для туристов с одинаковыми чемоданами.

Но в сети когда-то поднялась целая волна: сохранить старую «Приморскую». Не всю, конечно. Верхние этажи уже давно были на уровне приличных курортных отелей. Но второй этаж оставили почти в советской стилистике.

Именно туда я и заселился.

У меня был скромный двухместный номер, больше похожий на квартирку в общежитии. Одна комната, две койки, туалет, душ и балкон. Всё.

Кто-то спросил бы: «И ради этого ты поехал в Сочи?» Да. Именно ради этого.

Мне хотелось маленькой уютной пещерки холостяка. Без роскоши, без лишнего сервиса, без людей, которые улыбаются тебе за деньги и каждые пять минут спрашивают, не желаете ли вы ещё чего-нибудь. Я желал, чтобы меня не трогали. И «Приморская» дала мне это.

Первые дни я просто гулял. Ходил по набережной. Смотрел на море. Ездил на рынок за фруктами, хотя чаще покупал не то, за чем ехал. Там одно только брожение между рядами было удовольствием. Персики, виноград, хурма, специи, сыр, зелень, орехи, громкие голоса продавцов, запахи, солнце, торг, смех.