Андрей Пономарев – Лётчик-испытатель - 2 (страница 7)

— Так как же тебя зовут-то? — спросил я и себя, и машину.

Техника молчала. Ну ничего. Будет у нас время.

И дед, и отец говорили: «Рано или поздно найдёшь того летуна, с которым побратаешься, и тогда никто тебе уже не будет страшен. Вы вместе будете наводить страх на других».

Я снова посмотрел на приборы.

— Да что ж ты не отвечаешь-то? Или ты не мой летун? Что тебе ещё надо?

Машина по-прежнему молчала. Но теперь её молчание уже не казалось чужим.

Дальше снова началась инженерия. Самолёт разобрали практически до винта. Обмеряли, обнюхали, просветили, простучали каждую деталь. Каждый болт, каждую панель, каждый участок покрытия. Всю телеметрию моих полётов разобрали не по секундам — по долям секунд. Где выросла вибрация. Где пошла задержка. Где температура поднялась быстрее расчётной. Где управление стало вязким. Где бортовой компьютер сгладил то, что я хотел почувствовать напрямую.

Из конструкции убрали часть стали, заменили композитом. Керамику на крыльях переделали в пористо-азотированную. Азот не расширялся при нагреве так, как обычная газовая прослойка, и позволял стабилизировать тепловые напряжения.

Воздухозаборники признали проблемой. Схема со скосами, как на МиГах, на этих скоростях вызывала кавитацию потока. Сверху воздух уже сплющен и идёт в двигатель, а снизу часть воздуха ещё не достигла нужного состояния. На скорости в полтора Маха такая схема работает. Но нам надо было больше.

Как всегда, всё уже было придумано до нас. Нужен клиновой рассекатель воздуха, как на не взлетевшем Су-100. На малых скоростях — допустим, до одного Маха — схема как у МиГа, только под брюхом. Если скорость выше, выдвижная вперёд секция превращает воздухозаборники в клин.

Как это сделать — я не знал. И знать не обязан. Это задача инженеров. Вот пусть они голову и ломают. Я сказал им по своим ощущениям, что нужно машине.

Но они всё равно продолжали спрашивать меня о вещах, в которых я не разбирался.

— А если изменить угол рассекателя на три градуса?

— Не знаю.

— А если сделать секцию не цельной, а составной?

— Не знаю.

— А при каком уровне вибрации вы почувствовали потерю устойчивости?

— Я почувствовал не уровень вибрации. Я почувствовал, что машина начала предупреждать меня задницей, а не приборами.

Они записали и это. Я не инженер. Я пилот. Лётчик-испытатель. Дайте мне машину, и я скажу, полетит она или нет.

Но тут всё было сложнее. Мне постоянно задавали вопросы, в которых я не разбирался. А я всё чаще ловил себя на раздражении: я говорю, что нужно машине, а они пусть решают, как это сделать.

Десять дней я не летал.

Десять дней я заполнял бланки отчётов, ходил на совещания, рассказывал инженерам и ведущей группе о своих ощущениях. Иногда мне казалось, что они хотят вытащить из моей головы не слова, а сами нервные импульсы. Они спрашивали, где именно я почувствовал сопротивление. Какой была задержка. Каким стало давление в руке. Когда возникло ощущение, что машина «ложится брюхом».

Я отвечал, как мог. Но всё чаще хотел просто снова сесть в кабину. Однажды я зашёл в сборочный ангар и поднялся на смотровую площадку.

Внизу лежал самолёт. Нет. Не самолёт. Скелет того, на чём я летал.

Его разобрали почти полностью. Сняли панели, часть обшивки, блоки, отдельные секции крыла, элементы воздухозаборников. Там, где недавно была чёрная сверкающая махина, теперь виднелся каркас фюзеляжа, связки кабелей, открытые силовые элементы, пустоты, временные опоры, маркировочные ленты.

Я смотрел и ужасался. Вот это я поднимал на двадцать пять километров от земли. Вот это я разгонял почти до восьми Махов. Вот в этом я сидел, когда подо мной краснела керамика, а двигатели захлёбывались в разреженном небе.

Сзади послышались шаги. Я не обернулся. Уже знал, кто подошёл.

Полковник Соколов остановился рядом.

— Что, Пайк, больно видеть?

Я долго молчал.

— Мы ещё не подружились, как мой отец и дед со своей техникой, — сказал я наконец. — Но мне всё равно жаль, что его так распотрошили.

Соколов посмотрел вниз, на разобранную машину.

— Знаете, Пайк, пока для вас соберут новую машину, езжайте-ка вы в отпуск.

Я повернулся к нему.

— В отпуск?

— Да. Настоящий. Не на два дня между брифингами. Не в комнату отдыха при части. А нормальный отпуск. Куда хотите?

Я снова посмотрел на каркас.

— Вы точно его восстановите?

Соколов ухмыльнулся.

— Восстановим.

Я медленно кивнул. Потом сказал жёстко:

— Восстановите эту машину.

— Восстановим, товарищ подполковник.

— А отпуск…

Я задумался.

Странно, но перед глазами возник не фронт, не Китай, не аэродром и не кабина. Возникло море. Старое советское слово «Сочи». Белое здание гостиницы. Шум волн. Люди, которые идут по набережной и не знают, как звучат «трубы» на пяти Махах.

— Хочу как в СССР, — сказал я. — Сочи. Гостиница «Приморская».

Соколов посмотрел на меня так, будто хотел рассмеяться, но вместо этого просто кивнул.

— Будет вам Сочи, товарищ подполковник.

Я ещё раз посмотрел вниз. На разобранный самолёт. На его открытые рёбра. На пустую кабину.

— Только соберите его, — тихо сказал я. — Он ещё не сказал мне своё имя.

Соколов ничего не ответил.

А внизу, под холодным светом ангара, чёрная машина лежала разобранная, молчаливая и странно спокойная.

Как раненый зверь, который знает: его ещё поднимут.

Глава 3. Отпуск подполковника Пайка

В отпуск я поехал не сразу. Сначала, конечно, надо было убедиться, что машину действительно не бросили в ангаре в виде распотрошённого скелета. Я ещё два раза заходил на смотровую площадку, смотрел вниз, на открытый каркас фюзеляжа, на снятые панели, на размеченные красными бирками узлы, на людей в комбинезонах, которые ползали вокруг моего чёрного зверя, как муравьи вокруг раненого жука.

Полковник Соколов терпеливо молчал. На третий раз не выдержал:

— Пайк, вы либо ложитесь рядом с ним в ангаре и начинаете питаться из технической столовой, либо всё-таки уезжайте отдыхать.

Я посмотрел на него.

— Его соберут?

— Соберут.

— Не другой построят?

— Эту машину восстановят. С учётом ваших замечаний. Воздухозаборники переделают, керамику заменят, топливные контуры пересчитают. Абляцию обновят.

— А если пока меня не будет, примут решение списать корпус?

Соколов медленно снял очки, протёр их и сказал: