Андрей Пономарев – Лётчик-испытатель - 2 (страница 6)
С нагревом — ожидаемо. А вот воздухозаборники — проблема. Форма не та. Менять надо явно.
Четыре целых семь Маха.
Машина, снижаясь, уже гудела, протискиваясь сквозь всё более плотный воздух. Скоро будет слишком низко. Для турбореактивного двигателя — слишком много воздуха на такой скорости. Для корпуса — слишком большое трение. Придётся опять снижать скорость, запускать турбореактивные, на турбинах набирать двадцать тысяч плюс.
Высота падала. Скорость росла. И тут я решился.
Пять Махов.
Я включил «трубы». Сначала было почти смешно.
— Чих… чих… чих-х-чих-чих-чих…
Потом мир ударил мне в спину.
— РРРААА-УУУУРРРРР-ААААРРРР-АААУУУРРРР!
Рёв дракона пробил корпус, скафандр, шлем и кости. Через несколько секунд двигатели вошли в ритм. Грохот перестал быть хаосом. Осталось тяжёлое, ритмичное:
— РАААУ… РАААУ… РАААУ…
Для «труб» это были почти холостые. Звук ощущался телом, но уже не глушил.
Пять Махов.
Теперь надо было вывести машину из спирали. Просто повернуть нельзя. Масса слишком большая. Инерция огромная. Площадь крыльев — тоже. Рванёшь резко — разорвёт корпус, и никакая чёрная красота не спасёт.
Я увеличил диаметр спирали и начал осторожно поднимать нос, чтобы сохранить высоту. Ниже нагрев станет критическим.
— ТТ, как вы? Как ощущения? Что с машиной?
— Машина в порядке. Высота двенадцать тысяч и падает. Скорость пять шесть. Нагрев кабины держит, но от кондиционера сюда я бы не отказался. Жарковато.
— ТТ, прекращайте. Машину можно заменить, вас нет.
— Принял, башня. Один вираж — и я сажусь.
Рука крепче сжала рукоять.
— ТТ, ваша скорость и вираж — вещи несовместимые! При такой скорости и массе любой вираж вас разорвёт в клочья!
— Принял, башня.
Как будто я сам не знал. Нагрев крыла стал уже просто видимым. Индикаторы окрашивались в неприятные зоны. Визуальные камеры показывали раскалённые линии по кромкам.
Думай, Пайк. Думай.
Скорость терять нельзя — заглохнут «трубы». На малых высотах сильный нагрев. На турбинах скорость меньше — ну как меньше, до трёх с половиной Махов, — но набор высоты только по спирали или линейно с малым углом.
Ладно. Потом обдумаем. Сейчас основная схема поведения уже выстраивалась в голове. Я задал бортовому компьютеру подъём по широкой дуге.
В отличие от турбин, «трубы» работали плевками. Толчками. Вместо ровного гула турбореактивных двигателей их работа сливалась в высокочастотное «пых-пых-пых», похожее на бесконечное:
— РАААУ… РАААУ… РАААУ…
— ТТ! Пайк! Что вы делаете? — в наушниках скафандра вдруг запищал какой-то истеричный голос.
— Кто это?
— Семёнов Иван Дмитриевич! Я делал герметизацию кабины!
— И теперь вы хотите сообщить мне плохую новость?
— Я не про то… Ваша кабина экспериментальная. Ещё не проверена куча данных. Если вдруг, где утечка…
Я не дал ему договорить:
— То хоронить меня будут за ваш счёт.
Пятнадцать тысяч.
Скорость подъёма возрастала. Воздух становился всё реже. Трение переставало быть врагом, машина могла остывать.
Двадцать тысяч.
Двадцать две.
Двадцать три.
Двадцать четыре.
Двадцать пять.
На двадцати пяти тысячах семистах «трубы» задохнулись. Даже скорости семь целых восемь десятых Маха не хватало.
Тут уже нечем было дышать двигателям. Выхода было два:
Первый — выпускать плоскости, гасить скорость и планировать до момента, пока можно будет снова запустить турбореактивные.
Второй — резко падать, набирая скорость, включать «трубы», у земли снижать скорость, переходить на турбины и садиться.
Я выбрал третий.
Пошёл к земле под углом, задрав нос. Так когда-то садились шаттлы. Плоскости крыльев постепенно раскалялись. Я даже представлять не хотел, что творится у меня под ногами на корпусе, буквально в сорока сантиметрах ниже. Там керамика, наверное, уже светилась красным.
— Та-а-ак, — пробормотал я. — Выравниваем…
Скорость падала. Уже можно было включить турбины. Свист воздуха на раскручивающихся лопатках я услышал даже сквозь скафандр. Или мне показалось.
Скорость ниже. Торможу. Вывожу машину параллельно земле.
Датчики топлива поползли вниз так быстро, что я невольно скривился.
— Ох и прожорливый ты, сукин сын.
Это было не ругательство. Просто констатация факта. Оставалось сесть.
— Башня, слышно?
— Слышим, Пайк!
Голос шёл с помехами. Видимо, внешняя антенна оплавилась или получила повреждение от нагрева.
— Ловите меня. Как сяду — не знаю. Нагрев был слишком сильный. Антенну надо как-то защитить, связь с помехами.
— Полосу держим. Ветер боковой слабый. Посадку разрешаем.
При заходе я выпустил шасси. Что-то затрещало. Возможно, отлетали спёкшиеся куски керамики. Возможно, где-то отходило покрытие. Возможно, машина просто сбрасывала с себя пережитый ад. Сейчас это было уже не важно.
Сто тридцать две тонны, склоняю голову перед инженерами, на посадке вели себя мягко и послушно.
Я садился сам, без помощи компьютера. Задние шасси коснулись ВПП. Пневматика отработала штатно. Потом передняя стойка приняла бетон.
Вот теперь — всё. Можно выдохнуть. Дальнейшим торможением занялся бортовой компьютер. Машина наконец пискнула покрышками и остановилась.
Я несколько секунд сидел неподвижно. Только потом отстегнул шлем скафандра, поднял его и с наслаждением втянул осенний воздух.
Холодный. Настоящий. Земной. Выбираться из кабины я не торопился. Провёл рукой по потухшей панели.