Андрей Пономарев – Лётчик-испытатель - 2 (страница 5)

И вот после всех этих доработок наступил день сверхвысот и сверхскоростей.

Я вошёл в ангар — и остолбенел. Передо мной стояла не та машина, к которой я начинал привыкать. Тот, кого я считал пусть ещё грубым, пусть тяжёлым, пусть опасным, но работягой и хорошим партнёром в работе, исчез. Передо мной стояло что-то другое. Самолёт был чёрным.

Абсолютно чёрным — от носа до кончиков хвоста. Не матовым, не угольным, не пятнистым, как раньше, когда корпус открыто показывал плетение композита, титановые детали и керамотекстолитовые вставки. Теперь вся махина сверкала глубоким лаком, будто бок представительского лимузина.

Чёрная, гладкая, холодная. И невероятно живая.

— Что это? — спросил я, не отрывая взгляда.

Один из инженеров, явно наблюдавших за моей реакцией, ответил с плохо скрываемой гордостью:

— Специальное абляционное покрытие на основе термоустойчивого лака. Будет спасать машину на больших скоростях.

— Насколько больших?

Он улыбнулся.

— А вот это вам и предстоит выяснить, товарищ подполковник.

Я медленно пошёл вокруг машины.

Раньше, когда я касался её рукой, пальцы чувствовали переходы: здесь композит, здесь металл, здесь термопластик, здесь керамика. Самолёт был как карта собственной конструкции. По нему можно было читать историю его сборки.

Теперь я вёл пальцами по ровному зеркалу. Никаких швов на ощупь. Никаких грубых переходов. Только гладкая чёрная поверхность, в которой отражался свет ангара.

«А ты повзрослел, малыш», — промелькнуло в голове.

Горло неожиданно перехватило. Я остановился у носовой части и прикинул скорости. Если покрытие выдержит перегрев… если топливные каналы в керамике сработают… если «трубы» запустятся так, как обещают… если планер не начнёт петь смертельную песню на пяти Махах…

Слишком много «если». Но именно из этих «если» и состоит испытательная работа.

— Я справлюсь, — сказал я себе.

Они называли это истребителем. Но масса и инерция никуда не денутся. Сто тридцать две тонны. Пока что без полной боевой нагрузки. А оружие? А ракетно-бомбовая подвеска? А запас топлива при реальной задаче? Даже если планер выдержит — выдержит ли пилот?

Вот это и предстояло выяснить. На себе.

Я поднялся в кабину уже в высотном костюме, больше похожем на облегчённый космический скафандр. Решили не рисковать. На таких высотах и скоростях герметизация кабины была не просто удобством. Она была границей между жизнью и мгновенной смертью.

Шлем закрылся с мягким щелчком. Мир стал тише, глуше, уже. В гарнитуре ожила связь.

— Пайк, меня слышно?

— Слышу.

— Для вашего удобства и скорости используем позывной ТТ.

— Чётко и ясно. Позывной принял. Позывной ТТ.

Пауза. Потом в гарнитуре раздался голос Соколова:

— Пайк, машина сырая пока. Не довели до ума пилотирование и скорость. Ещё работать и работать. Не геройствуйте. Просто разгоните нашу крошку и сядьте сами.

Я замер. Вот зря он это сказал. «Сядьте сами». У нас так не говорят. Мой дед, летавший ещё на МиГ-29, всегда говорил иначе: «Экипаж сел».

Возможно, это было нарушением правил. В истребителе экипаж один человек. Но дед говорил не только за себя. Он говорил за себя и за машину. Истребитель был его напарником. Если оба вернулись целыми — значит, выжили оба. Значит, можно выдохнуть.

Я положил руку на управление.

— Башня, ТТ к выруливанию готов.

— ТТ, выруливание разрешаю.

Машина тронулась.

Переход на пневматику снова дал себя знать. Руление стало острым, почти нервным. Самолёт будто не хотел катиться — он хотел лететь. Приходилось сдерживать его, как лошадь перед скачкой.

«Как же тебя назвать?» — вертелось в голове.

Отец говорил: к каждой машине, к которой прикипишь, надо дать имя. Не сразу. Не из головы. Имя должно прийти само. Иначе оно будет чужим. Этой здоровенной махине я пока имя дать не мог.

— Подполковник Пайк? Или вас лучше по позывному? Вы меня слышите? — раздалось в наушниках.

— Как угодно, только не теряйте мою телеметрию.

Я знал, что полёт будет на грани фола. Максимальная скорость. Максимальная высота. И очень мало права на ошибку.

Разбег. Тяга. Корпус задрожал, потом собрался. Я почувствовал, как машина тяжело, но уверенно принимает скорость. Полоса побежала назад. Нос чуть вверх. Ещё мгновение — и сто тридцать две тонны металла, композита, топлива, чёрного покрытия и человеческой дерзости оторвались от земли.

— Отрыв, — сообщил я. — Шасси убираю.

Всё штатно. На первых минутах я не гнал машину. Дал ей выйти на рабочий режим, проверил управление, температуру, давление, отклик. Нагрев корпуса проходил штатно. Если крылья начинали греться сильнее, я задирал нос, скорость падала, а топливо в крыльях отводило лишнюю температуру.

Но управление «команда-отклик» при этом падало. К тому же падение брюхом вперёд — это больше для шаттлов, а не для…

Я мысленно выругался. Да сука, я до сих пор не знал, как назвать эту машину.

Это не бомбардировщик — слишком быстрый и шустрый. И не классический истребитель — слишком тяжёлый, слишком инерционный. Не перехватчик в привычном смысле. Не разведчик. Не ракетоносец. Она никуда полностью не вписывалась. Значит, была чем-то новым. А новое всегда сперва пугает.

Четыре турбореактивных двигателя разогнали машину до двух целых семи десятых Маха.

— Башня, я два семь.

— Слышим, Пайк. Что хочешь?

Я на секунду завис. Хочу ли я этого реально? Палец лег на управление режимами. Впереди была граница, за которой все расчёты превращались в предположения.

— Башня, если я расшибу эту птичку, но узнаю её предел, как думаете, стоит оно того?

В эфире повисла тишина. Я собирался узнать, на какую высоту способна эта многотонная железка.

— Ваша высота, ТТ?

Я взглянул на высотомер.

— Семнадцать тысяч.

Машина вела себя как на прогулке в парке.

— ТТ, срочно снижайтесь! Для этих двигателей эта высота смертельна.

Я посмотрел на приборы. Температура, обороты, давление. Реальных пределов этих движков пока никто не знал. Всё, что было у земли, — это расчёты, стендовые испытания и надежда.

— Не знаю, кто вам такое сказал и что вы там высчитали, но движки даже на предел не вышли. По моим ощущениям. Думаю, набрать до двадцати тысяч.

— Пайк, стойте! Хрен с ней, с машиной, но вы у нас такой один пилот!

Логично. Очень логично. Но испытания не всегда живут логикой земли. Надо было раздобыть скорость там, где её, по расчётам, быть не может. Набор высоты на этих двигателях — это, конечно, не те режимы, на которых когда-то рекордные МиГи карабкались в стратосферу, но…

Двадцать одна тысяча.

Двадцать две.

Двадцать три.

Турбины начали терять дыхание. И только когда они окончательно заглохли от нехватки кислорода, я вогнал машину в кольцевое снижение.

Корпус снизу, казалось, раскалился. Я шёл вниз по спирали и ждал. Угол становился всё острее. Скоро машина начнёт не просто снижаться — падать. Скорость росла. Приборы показывали продолжающийся нагрев передних кромок крыла и увеличение вибрации на воздухозаборниках.