Андрей Пономарев – Лётчик-испытатель - 2 (страница 1)

Андрей Пономарев

Лётчик-испытатель - 2

Благодарю Евгения Курылёва за подачу идеи и вдохновение.

Лётчик-испытатель - 2

Все события происходят в вымышленной вселенной, которая хоть и очень сильно похожа на нашу, но также имеются кардинальные отличия! В науке и технике, политике, экономике. А также в ряде исторических событий!

Глава 1 Возвращение к машине

Иногда человеку кажется, что война заканчивается в тот момент, когда смолкают орудия.

Это неправда.

Война заканчивается позже. Намного позже. Иногда — через месяц, иногда — через год, иногда — никогда. Она не уходит вместе с последним приказом, не растворяется в дыму отработанного керосина, не исчезает после того, как тебе вручают награды и говорят правильные слова перед строем.

Она остаётся в руках. В привычке вздрагивать от резкого звука. В умении различать по тишине, опасна она или нет. В странном чувстве вины, когда утром просыпаешься живым и вспоминаешь тех, кто не проснулся.

После Китая я думал, что имею право на отдых.

Не на долгий, не на праздный, не на тот отдых, который превращает человека в мягкую, ленивую оболочку. Нет. Я хотел просто несколько недель не слышать команду на вылет. Не видеть карту боевого района. Не считать топливо до обратного маршрута. Не смотреть на небо как на место, где тебя ждёт смерть.

Я хотел проснуться и знать, что сегодня никто не прикажет мне подниматься в воздух.

Простое желание. Смешное даже. Но после войны самые простые желания становятся самыми недостижимыми.

Когда мне передали предложение вернуться в Ахтубинск, в испытательный центр «Сармат-Востока», я сначала решил отказаться. Причём решил твёрдо. Так, как решают люди, слишком уставшие для новых подвигов.

Я сказал себе: хватит.

Хватит фронта. Хватит риска. Хватит машин, которые хотят убить тебя не хуже противника. Хватит доказывать кому-то, что сталь, электроника и расчётные модели должны подчиняться человеку, а не наоборот.

Проект «Гроза» уже однажды забрал слишком много сил. Я помнил тот первый этап испытаний. Помнил восторг инженеров, осторожную гордость командования, нашу общую уверенность, что мы стоим рядом с чем-то великим. Потом — сомнения. Потом — спор. Потом — аварии, разбирательства, закрытие проекта, отстранения, пустые кабинеты и недосказанные обвинения.

И вот теперь мне предлагали вернуться. Не на знакомую дорогу. Нет. На старое поле боя. Только там враг был не вражеским истребителем, не ракетой, не зенитным расчётом. Там враг мог прятаться в строке программного кода, в неверном коэффициенте, в поспешном решении комиссии или в человеческом желании доказать свою правоту любой ценой.

Мне говорили: «Ты нужен проекту».

А я думал: может быть, я нужен самому себе? Может быть, впервые за долгое время мне нужно не идти туда, где трудно, а остановиться? Научиться жить без постоянного напряжения. Без этого внутреннего двигателя, который всё время требует: вперёд, выше, быстрее, ещё раз, через силу, через страх, через усталость.

Но потом приходила другая мысль. Если не я — кто?

Это опасная мысль. Она часто толкает людей туда, откуда они не возвращаются. Она льстит самолюбию, маскируясь под долг. Она говорит тебе: ты особенный, без тебя не справятся. И очень легко поверить в это, особенно если ты уже привык, что на твоих решениях держатся чужие жизни.

Я пытался прогнать эту мысль. Не получалось. Потому что за ней стояла не гордость. За ней стояли трое погибших пилотов.

Я не знал их близко. С двумя был знаком по службе, третьего видел только на фотографиях в материалах комиссии. Но все они сели в кабину после меня. Все они доверились машине, которую я когда-то тоже чувствовал под руками. Все они, вероятно, думали, что справятся.

Пилоты почти всегда думают, что справятся. Именно поэтому мы поднимаемся в небо. И именно поэтому иногда погибаем.

Я мог отказаться. Написать рапорт, сослаться на состояние после боевых действий, попросить отпуск, лечение, перевод куда-нибудь подальше от испытаний. Мне бы, возможно, даже пошли навстречу. После Китая никто не стал бы обвинять меня в трусости. Никто бы не сказал вслух, что Пайк устал.

Но я сам бы знал. А от себя уйти сложнее, чем от любого начальства. Поэтому я приехал.

Ахтубинск встретил меня сухим ветром и степной пылью. Такой ветер бывает только в местах, где земля привыкла к военным аэродромам и не удивляется реву двигателей. Он бил в лицо, забивался под воротник, шуршал по бетону и словно спрашивал: ну что, вернулся?

Я смотрел на знакомые контуры объектов за ограждением, на вышки, ангары, бетонные полосы, на строгие лица охраны — и чувствовал странное раздвоение.

Всё было знакомо. И всё было чужим. Я знал эти дороги, эти здания, этот порядок пропусков, этот запах керосина, металла и закрытых помещений. Я помнил, где находится штабной корпус, где зал брифингов, где тренажёрный блок, где ангар, в котором стояла машина.

И всё равно мне казалось, что я приехал не туда. Или не тем человеком.

Тот Пайк, который впервые входил сюда, был майором, упрямым лётчиком-испытателем, уверенным, что любая сложная машина рано или поздно станет понятной, если достаточно внимательно слушать её в воздухе.

Теперь я был подполковником. После Китая. После воздушных боёв, потерь, бессонных ночей и приказов, которые невозможно забыть.

Я вышел из машины у административного корпуса и на несколько секунд задержался, прежде чем войти внутрь. Странно, но именно в этот момент мне захотелось развернуться и уехать. Не из страха. Нет. Страх был привычным, почти рабочим состоянием.

Это было другое.

Внутри меня будто спорили два человека. Один говорил: «Ты сделал достаточно. Ты имеешь право остановиться. Эта машина уже забрала слишком много. Пусть теперь другие разбираются с ней. Ты не обязан каждый раз идти туда, где опасно».

Другой отвечал: «Если уйдёшь сейчас, будешь помнить это всю жизнь. Будешь читать сводки, ждать новостей, узнаешь об очередной аварии — и поймёшь, что мог хотя бы попытаться предотвратить её».

Я стоял у входа, пока сопровождавший меня офицер не обернулся.

— Товарищ подполковник?

Я кивнул.

— Идёмте.

Внутри всё оказалось таким же: коридоры, таблички на дверях, шаги, приглушённые голоса, запах бумаги и старой краски. Но теперь в этих стенах чувствовалась усталость. Не внешняя, не явная. Центр работал, люди ходили по делам, телефоны звонили, двери открывались и закрывались. Однако под этой обычной служебной жизнью лежало что-то тяжёлое. Как после пожара, когда стены уже покрасили, мебель заменили, окна вымыли, но запах гари всё равно иногда проступает сквозь свежую краску.

Меня проводили в кабинет, где я должен был встретиться с полковником Соколовым. Когда-то он был генерал-лейтенантом.

Я хорошо помнил его прежним: широкие плечи, уверенный голос, взгляд человека, привыкшего, что его приказы не обсуждаются. Он был из тех начальников, которые занимают пространство одним своим присутствием. Рядом с ним даже опытные офицеры невольно подтягивались.

Теперь передо мной стоял полковник.

Форма сидела на нём так же безупречно, голос оставался твёрдым, но что-то изменилось. Не в осанке и не в манере говорить. Изменилось в глазах. Там появилась глубина, которую дают только потери и разбирательства, когда человек вдруг понимает, что звание, должность и прежняя уверенность не защищают от последствий.

Он поднялся из-за стола.

— Подполковник Пайк.

— Здравия желаю, товарищ полковник.

Мы обменялись рукопожатием. Оно было крепким, но не демонстративным.

— Рад, что ты приехал, — сказал Соколов. — Честно говоря, до последнего не был уверен.

— Я сам до последнего не был уверен.

Он внимательно посмотрел на меня.

— И что решило?

Я не сразу ответил.

— Наверное, память.

Соколов кивнул, будто понял больше, чем я сказал.

— Садись.

Я сел напротив него. Некоторое время мы молчали. На столе лежали папки, несколько закрытых дел, карандаш, стакан с остывшим чаем. За окном был виден край аэродрома. По рулёжной дорожке медленно двигался тягач.

— Здесь многое изменилось, — произнёс Соколов.

— Я заметил.

— Но меньше, чем должно было бы.

— Это хорошо или плохо?

Он усмехнулся.

— Смотря для кого. — Потом посерьёзнел. — Пострадали здесь все, Пайк. Не только те, кто носил большие звёзды. Разбирательство по авариям было серьёзным. Очень серьёзным. Копали глубоко. Иногда справедливо. Иногда показательно. Иногда просто искали тех, кого можно предъявить наверх.