Андрей Печёнкин – Хранители полой Земли (страница 4)

Огонь их действительно остановил. Они замерли, зашипели, как кошки, и гребни на их головах замигали тревожно-красным. Но отступать не собирались. Просто стояли полукругом, блокируя мне пути к отступлению. К воде, к скале – везде были эти твари.

Я понял, что дело – труба. Одна головешка против восьми зубастых ящеров – это не оружие, это так, психологическая поддержка. А психологическая поддержка, как известно, от голодных хищников не спасает.

И тут сработала профессиональная память.

Инженер-геолог – это не просто человек с молотком. Это еще и химик поневоле. Потому что без знания химии в геологии делать нечего. А химия, мать ее, – это наука о превращениях веществ. И о том, как из одних веществ сделать другие. Иногда – очень полезные.

– Ребята, – сказал я, пятясь к куче несгоревших грибов. – Сейчас я вам устрою файер-шоу. Бесплатно. Только не пугайтесь.

Одной рукой я продолжал размахивать головешкой, другой лихорадочно шарил в карманах. Нож, амулет с черным солнцем, зажигалка (мертвая), кусок веревки, найденный на берегу…

Стоп. Веревка.

Веревка была капроновая, обрывок какой-то сети, выброшенной волнами. Если ее поджечь, она будет гореть плохо, зато дымить – как паровоз. А дым – это то, что нужно. Дым дезориентирует. Дым скрывает. Дым дает время.

Я бросил в кучу грибов веревку, сверху накидал еще грибов, вытащил нож и принялся быстро строгать труху прямо с ближайшего грибного пня. Рапторы занервничали – мои суетливые движения их явно напрягали. Один, самый смелый, дернулся вперед, щелкнул зубами возле моей ноги, но я отмахнулся головешкой, и он отскочил.

– Цыц, мелкий! – рявкнул я. – Дай человеку сосредоточиться!

Грибная труха летела в кучу. Я поджег ее от головешки. Труха занялась быстро, и почти сразу запахло паленой пластмассой – это капрон начал плавиться.

– А теперь, – сказал я, пятясь к воде, – смотрите и учитесь, твари безмозглые.

Дым повалил густой, черный, вонючий. Воняло так, будто сожгли резиновый сапог вместе с дохлой кошкой. Рапторы попятились, зашипели, зафыркали. Гребни на их головах замигали тревожно-синим – видимо, такое зловоние им было незнакомо. А дым все валил и валил, расползаясь по берегу густым, непроглядным облаком.

Я не стал ждать, пока они опомнятся. Рванул вдоль берега, туда, где, по моим прикидкам, была какая-то расщелина в скале. Бежал, спотыкаясь, падая, снова вставал. Дым щипал глаза, першило в горле, но адреналин гнал вперед быстрее любого допинга.

Сзади слышалось злобное шипение, топот, треск. Рапторы ломились за мной, но в дыму они потеряли ориентацию. Я слышал, как они налетают друг на друга, как визжат от злости и боли.

Расщелина! То, что надо! Узкая, как щель в стене, едва ли не вертикальная. Я втиснулся в нее, протиснулся внутрь, забился в самый угол и замер, стараясь не дышать.

Сердце колотилось как бешеное. Во рту пересохло. Ноги дрожали.

Мимо расщелины, совсем рядом, протопали рапторы. Я слышал их сопение, видел мелькание светящихся гребней сквозь щели в камнях. Они носились по берегу, ища меня, но дым все еще висел плотной стеной, и они меня не нашли.

Прошло минут двадцать, прежде чем шум стих. Я еще полчаса сидел в своей щели, боясь высунуть нос. Потом все-таки решился.

Вылез наружу, огляделся.

Картина маслом: берег пуст, дым почти рассеялся, а на месте моего лагеря… на месте моего лагеря было пепелище. Костер растоптан, одежда, которую я развесил сушиться, – порвана в клочья и разбросана по всему берегу. Мои штаны, моя куртка, мои ботинки, которые я, дурак, оставил сушиться у огня, – все превратилось в лохмотья.

Я подошел ближе. На песке валялись обрывки ткани, клочья кожи, и даже подошва от ботинка – отдельно от ботинка.

– Вот суки, – сказал я с чувством, с толком, с расстановкой. – Динозавры гребаные. Хоть бы ботинки оставили, сволочи.

Я пошарил вокруг. Нож нашелся – валялся в стороне, видимо, выпал, когда я бежал. Амулет с черным солнцем – тоже на месте, в кармане куртки, которая теперь была не курткой, а набором ленточек. Зажигалка… зажигалка пропала. И компас пропал. И веревка, та самая, что сгорела в дыму – ну та и должна была сгореть.

Я остался с ножом, амулетом и в трусах.

И в майке. Майка, кстати, уцелела почти полностью – на мне была, я ее не снимал. И носки – носки я тоже не снимал. Выходит, на мне сейчас: майка, трусы, носки, нож в руке и амулет на шею (повесил на веревочку, благо нашлась какая-то нитка).

Вот так экипировка. Вот так попаданец. Блин, в книжках все по-другому: там героям сразу выдают супероружие, броню и верного спутника. А мне – трусы и ножик. И стая злобных ящеров на хвосте.

Я сел на камень, обхватил голову руками и засмеялся. Истерически так, с подвыванием. Хорошо, что рядом никого не было. А то приняли бы за сумасшедшего.

– Ничего, Громов, – сказал я, отсмеявшись. – Ничего. Ты жив. Ты отбился. Ты теперь знаешь, что местные твари боятся дыма и огня, но очень любят твои ботинки. Это уже информация. Информация – это сила.

Я встал, поправил трусы и побрел дальше вдоль берега. Голый, босой, но живой.

Где-то вдалеке, за светящимся морем, угадывались очертания скал. Может быть, там будет лучше. Может быть, там я найду пещеру, где можно спрятаться. Или еду. Или одежду. Или все сразу.

В конце концов, терять мне уже нечего. Кроме трусов.

А трусы, как известно, – последнее, что теряет человек.

Даже в подземном мире.

Глава 3,

в которой Громов предстает перед местными жителями в чем мать родила, и это производит неизгладимое впечатление

Брести босиком по галечному пляжу, когда ты в одних трусах и майке, а вокруг – подземный мир с сомнительными перспективами – это, скажу я вам, занятие, которое быстро вышибает из головы всякую романтику. Ноги стерты в кровь, живот подвело так, что ребра можно пересчитать, и единственное, что согревает – это злость. Злость на Петровича, который полез куда не надо, на динозавров, которые сожрали мою одежду, и на себя самого – за то, что ввязался в эту авантюру.

Я шел уже, наверное, часа четыре. Может, пять. Здесь, без солнца, время текло как-то иначе – тягуче, вязко, будто патока. Светящиеся грибы на стенах горели ровно, не меняя яркости, и по ним невозможно было определить, день сейчас или ночь. Хорошо хоть море светилось – этот дурацкий планктон создавал иллюзию жизни.

– Громов, – бормотал я себе под нос, чтобы не уснуть на ходу. – Ты геолог. Ты должен радоваться. Ты попал в уникальное место, о котором ученые мечтают столетиями. Ты первооткрыватель, мать твою. Через сто лет о тебе в учебниках напишут. Если, конечно, ты не сдохнешь здесь от голода, холода или не будешь сожран местными монстрами.

Перспектива сдохнуть от голода была самой реальной. Желудок уже не просто ныл – он выл, требуя еды, и я начал поглядывать на светящиеся грибы с опасным интересом. А что? Вдруг они съедобные? Вон, какие аппетитные, мерцают, так и манят…

– Нет, Громов, – сказал я себе строго. – Не будь идиотом. Грибы – это лотерея. Выигрыш – жратва, проигрыш – галлюцинации, кома или смерть. А у тебя даже угля активированного нет, чтоб откачиваться.

Я отвернулся от грибов и уставился на море. Вода была прозрачная, и в ней, в толще, мелькали тени. Рыбы! Точно рыбы! Я видел их силуэты – приличные такие, с полруки размером. И тут до меня дошло: я же геолог, а не рыбак. Чем мне их ловить? Руками? Ножиком тыкать?

Впрочем, голод – великий учитель. Я нашел на берегу длинную палку, обстругал ее ножом, сделал на конце зазубрины – получилось подобие остроги. Зашел в воду по пояс (вода ледяная, аж дух захватило) и замер, высматривая добычу.

Рыбы плавали нагло, прямо перед носом. Темные, длинные, с какими-то плавниками-гребнями, которые тоже светились. Местная эволюция, видимо, решила, что биолюминесценция – это модно.

Я ткнул острогой. Промахнулся. Ткнул еще раз – снова мимо. Рыбы даже не шарахались, просто слегка отплывали в сторону и смотрели на меня с таким выражением, будто спрашивали: "Ну и что это за клоун?"

– Смейтесь, смейтесь, – прошипел я, заходя глубже. – Я вас, гадов, все равно поймаю. У меня бабка в Сибири рыбачила, я генетически к этому предрасположен.

Бабка моя действительно рыбачила. На удочку. С червями. Которых у меня не было. Но это уже детали.

Я замахнулся посильнее и всадил острогу в воду со всей дури. Попал! Что-то живое, трепыхающееся, забилось на конце палки. Я выдернул острогу – на ней висела рыбина, приличная такая, грамм на семьсот, и отчаянно била хвостом, разбрызгивая светящиеся капли.

– Ага! – заорал я победно. – Получил! Есть контакт!

Рыбина извивалась, пытаясь сорваться, но я держал крепко. Вышел на берег, прижал добычу камнем и, пока она трепыхалась, полоснул ножом по жабрам. Контрольный удар, так сказать. Рыба дернулась в последний раз и затихла.

Я смотрел на нее и чувствовал себя первобытным охотником. Пещерным человеком, мать его, который только что добыл мамонта. Правда, мамонт был размером с селедку, но эмоции – те же.

– Ну что, – сказал я рыбе. – Сейчас мы из тебя сделаем шашлык. Извини, братан, такова жизнь. В этом мире или ты ешь, или тебя едят.

С костром пришлось повозиться. Зажигалки нет, камни есть, грибная труха есть. Я набрал сухих грибов, настрогал трухи и принялся высекать искры. Минут через сорок, когда я уже охрип материться, труха задымилась, потом занялась, и я наконец-то развел огонь.