Андрей Новиков – 39,5 (страница 1)

Андрей Новиков

39,5

Пролог

В сумерках раннего ноябрьского утра, плотно укрытого низким темно-серым небом, по улице Ленина мимо небольшого деревянного дома под номером четыре, размеренно, как заводная механическая кукла, шагал странный сгорбленный старик. Одетый по сезону в ушанку, фуфайку, ватные штаны и валенки, он шагал куда-то изо дня в день одной и той же дорогой и изо дня в день нес на плече топор.

Мальчик не знал, куда и зачем идет этот старик, но и тот не знал, что выбери он другой маршрут, и дальнейшая судьба маленького худенького пацана, с неподдельным интересом наблюдающего за ним через одно из многочисленных окон дома у дороги, могла бы сложиться по-другому.

Глава 1. Черно-белое детство

Первое слово. Предсказание деда

1972–1974 годы. Рабочий поселок Лесной, улица Радищева, дом 14

Дом номер четырнадцать по улице Радищева построил дед Виктор, отец отца Андрея. Пришел с войны и построил деревянный пятистенок с русской печью и голландкой. Заложил огромный фруктовый сад. Самый большой и самый лучший. Все своими руками. Отец Андрея и его брат Александр родились уже в этом доме, а их старшая сестра Людмила переехала сюда вместе с родителями. Дом был не то чтобы очень большой, но гостеприимный и всегда полный людей – родственники, квартиранты, друзья и друзья друзей.

В этом доме Андрей сказал свое первое слово и научился ходить. Первое слово… С этим было все непросто. Долгое время Андрей не говорил. Почему? А неинтересно было. Странным казался такой способ общения. Зачем чего-то говорить, если пальцем покажи и тебе все дадут-подадут, принесут, откроют… Странные эти взрослые. Целый день их нет дома, они на какой-то работе… И вот сейчас собрались за большим круглым столом под люстрой с висюльками, сидят, смотрят друг на друга, ничего не делают и говорят, говорят, говорят.

Все, о чем говорят (ну, или почти все), просто и понятно, но способ общения какой-то все же не на вкус Андрея, какая-то бессмысленная трата времени, что ли… А еще пристают и хотят, чтобы он в этом тоже участвовал – скажи то, скажи се… А он давно уже знает, что и как называется, кого как зовут, но чего теперь – всем рассказывать? Зачем??? Всем известно, что трехцветную кошку зовут Муркой… «Скажи “Мурка”, скажи “мяу”»… Зачем? Захотел – подошел и погладил, а ласковая кошка сразу отзывается бархатным мурчанием, трется о ноги. Вот это общение! И слов никаких не надо!

А между тем, градус по поводу молчания сына и внука накалялся. Особенно на этот счет переживала эмоциональная Валентина – мать Андрея. Она работала по пятидневкам и ту часть времени, пока бывала дома, усиленно занималась с сыном, добиваясь от него хоть каких-то звуков: «Ну, пойдем, Андрюша, посмотрим, как там погода, кто идет, кто едет…» Тщетно. За окном зима, скоро два года первенцу, а он все молчит и молчит. Мать всхлипывала, и дело грозило обернуться ручьями слез. Валентина присела на диван у окна и намеревалась уже предаться женскому горю. Андрей не любил такое состояние матери да и слезы вообще… Ну, чего хорошего в этом? А дело к тому идет. Скверно… Он стоял на стуле и высматривал в покрытое зимними узорами окно чего-нибудь любопытное. Но много ли интересного на зимней деревенской улице в рабочий день? То-то и оно… Все, кому положено, уже в школе и на работе, а кому не положено – те печки топят да обед готовят. «Ага… А вот это чего там? Трактор привез полную телегу дров. Разворачивается… Соседям привез, Галь Иванне, значит, – Андрей оглянулся на мать. – Ну, так и знал – мокроту разводит. С этим надо чего-то делать, причем не откладывая».

– Тгактог…

Валентина, заслышав звук двигателя, встала рядом с сыном, не переставая плакать, смотрела в окно, тоже озаботившись посторонним шумом. Слезы капали Андрею за шиворот, и это еще больше подстегивало его к тому, что надо что-то делать. Вот и Галь Иванна вышла встречать тракториста. Постучал пальцем по оконному стеклу:

– Тгактог… Галь Иванна!

– Ой, Андрюша… Повтори, сынок! Что ты сказал?

– … Тгактог… Галь Иванна…

– Ой… Тетя Марина, тетя Надя, скорее сюда! Андрюшка заговорил.

Когда хлопнула входная дверь, и на пороге показался высокий под потолок дед Виктор, на диване сидели три ревущих женщины: его жена, сестра жены и сноха. Андрей по-прежнему стоял на стуле и смотрел в окно на заваленную большими сугробами зимнюю улицу, огромную кучу дров у соседей и Мурку, грациозно вышагивающую по забору всеми лапами и оживляющую замерзший деревенский пейзаж.

– Что случилось? – озабоченно спросил Виктор.

– Андрюшка заговорил, – хором ответили женщины и зарыдали еще громче.

– Ну, здорово… Радость в дом! Что сказал?

– Он сказал «трактор» и «Галь Иванна»… Картавит немножко, зато полными словами шпарит.

– Хорошо… А ревете чего? – непонимающе спросил дед.

– Наверное, трактористом будет…

Дед молча прошел на кухню, достал из-под стола огромную бутыль рябиновой настойки и наполнил свою большую кружку. Внук заговорил-таки и не абы как, а сразу словами. Только Виктор поднял кружку, намереваясь отметить достойное этого событие, как откуда-то сверху раздался непонятный свист, шум, шипение и потом бабахнуло так, что зазвенела посуда на полках, подскочили женщины с дивана, съехал снег с крыши, сиганула в сугроб Мурка, и только Андрей весело смеялся, восторженно хлопая в ладоши и показывая пальцем на стремительно удаляющийся истребитель, взявший звуковой барьер аккурат над их домом.

– Летчиком мой внук будет! Хватит мокроту разводить! На стол накрывайте, а то весь обед так, на вас глядя, и простою, – строго сказал Виктор и залпом осушил кружку.

Кем быть?

1 ноября 1978 года, рабочий поселок Лесной, улица Ленина, дом 4

Высокие дубы, окружавшие со всех сторон неказистое строение, до недавнего времени бывшее сельским советом, своей почти черной корой и монолитной неподвижностью, лишь подчеркивали угрюмость поселкового пейзажа, который немного оживлял выпавший в изобилии снег. Ночью была метель, и один из этих исполинов, подпиравший карниз старого дома, до самого утра терся об него вековым морщинистым боком, отчего дом скрипел, как мучимый недугом старик, не давая спать жильцам, еще не обвыкшимся на новом месте.

Под кровлей этого дома жила молодая семья из трех человек: Валентин и Валентина Майоровы и их сын Андрей, которому скоро исполнится шесть лет, и, наверное, на следующий год он пойдет в школу. «По правде говоря, есть сомнения по поводу школы. Дело в том, что могут и не взять, ведь надо семь полных, а у меня семи полных не получается…» – эта мысль не давала Андрею покоя не первый день. Все его друзья уже ходили в школу, кто год, а кто и целых два. Ни братьев, ни сестер у мальчика нет. «С детским садом как-то не сложилось. Ну, сами подумайте: манная каша с обязательным сливочным маслом, дневной сон, прогулки под руководством воспитателя за ручки с девочками, очереди, чтобы поиграть наиболее интересными игрушками. Это ли достойное занятие для серьезного молодого человека? Единственная отрада – полдник: печенье, конфеты, компот. Но стоит ли это того, чтобы целый день находиться в неволе? Вот то-то и оно!»

Ровно два месяца Андрей посещал садик, а потом наотрез отказался. Без характерных для таких случаев детских слез и истерик сын сказал родителям, что он достаточно взрослый, и проводить время в детсаду более чем странно при наличии неподалеку двух бабушек.

Непонятно почему, но Валентин и Валентина согласились. То ли потому, что их сын обладал невероятным даром убеждения, то ли потому, что он на самом деле вырос, а, может быть, потому, что за это время Андрей перетаскал из садика всю возможную детскую заразу, кроме ветрянки, которой переболели все, но не он.

Мать Андрея к пяти часам утра уходила на работу. Поскольку «Чайная», такое чудное название гордо несла на своем фасаде самая обычная столовая, находилась в семи минутах ходьбы от дома Майоровых, то Валентина, как заведующая производством и живущая ближе всех от работы, должна была раньше всех приходить и позже всех уходить, принимать и отпускать продукты, контролировать процесс приготовления пищи, а если надо, то и руководить, и непосредственно участвовать, и в целом соответствовать высокому званию работника советского общепита. На этой неделе у нее первая смена, и мужчины с утра должны были справляться со всеми домашними делами сами.

Андрей частенько бывал на работе у мамы. Каждый раз, когда он слышал этот дореволюционный, по его мнению, термин «Чайная», воображение рисовало толстых купцов и молодых купчиков, дующих чай из блюдец и неспешно поедающих лежащие перед ними на подносах огромные калачи, пышки да баранки, но на деле оказывалось, что внутри сидят работяги: шоферы, трактористы да лесорубы, изредка какой-нибудь командировочный «телегент в пинжаке с портфелем», вероятнее всего, снабженец, дующие совсем даже не чай, а бесцветную жидкость, похожую на воду. Покупали ее в буфете, расположенном здесь же при «Чайной», пили из каких-то маленьких стаканчиков, именуемых «рюмочка». Кое-кто, выпив, морщился, а кто-то и с видимым удовольствием крякал и блаженно улыбался. И те, и другие принимались с аппетитом поедать щи и огромные шницели, но были и истинные гурманы, неспешно намазывающие толстый кусок черного хлеба тонким слоем горчицы, именуемой в народе «профсоюзный мед» и тут же наливающие по второй. Те, кто «смену отпахал» несомненно «могли себе позволить», а те, кто еще «пахал» не без зависти посматривали на «отпахавших» и говорили: «Пей, да меру разумней, а то опять в канаве ночевать будешь». Откуда-то из глубины зала доносилось залихватское: «Да в моей мере – два ведра», «в канаве… хто? Я? Да ни в жисть»… И будьте уверены, канавы не пустовали. Как говорится: «Никогда не было и вот снова, то есть опять». Ну, вы поняли…