Андрей Никонов – Артист (страница 19)

Возле дома, где жил Лермонтов, он взял правее, к курортной больнице, оббежал её справа и по тропам устремился вверх, периодически ускоряясь. Миновал то место, где снимали сцену с Малиновской, и обрыв, где она упала ему на руки, не останавливаясь пробежал место дуэли Лермонтова, отмеченное доломитовой стелой, только на самой вершине постоял минуту, раскинув руки и вбирая в себя мощь огромного пространства, открывающегося с высоты в полкилометра над городом, а потом помчался вниз через горные тропы к Провалу. От Провала шёл бульвар, застроенный бывшими дачами, многие из которых перешли в санаторный фонд курортуправления. На лужайках отдыхающие в полотняных штанах и белых майках делали утреннюю гимнастику, на площадке перед четвёртым санаторием «Большевик» играли в футбол, несмотря на раннее утро, в болельщиках недостатка не было.

Сергей оказался у гостиницы через сорок минут после старта, немного запыхавшись, но почти не устав, и поэтому пошёл на второй круг, распугивая голубей и уличных торговцев. После полутора часов бега молодой человек наконец почувствовал усталость, а главное – чувство голода. Сердце стучало, но из груди вырваться не стремилось, ванная комната на этаже была свободна, в такое время отдыхающие или спали, или уже ушли на процедуры, и Сергей вдоволь наплескался, смывая пыль и пот. Посмотрел на часы – до встречи с Федотовым оставалось достаточно времени. Даже слишком.

Лиза всё ещё дрыхла, Травин оставил ей записку, переоделся, накинул пиджак и спустился вниз. Привычной дамы из курортного управления не было, на её месте появилась экскурсовод Маруся. Девушка сосредоточенно заполняла журнал регистрации, водя пальцем по листам бумаги.

– Привет, – Сергей махнул ей рукой, – как дела?

– Здравствуй, сегодня я на дежурстве, – девушка приветливо улыбнулась, а потом вдруг сделала строгое лицо и уткнулась в гроссбух. – Что-то хотели, товарищ?

– Я? – уточнил Травин.

– Конечно, – Маруся подняла глаза, но смотрела почему-то не на Сергея, а куда-то ему за плечо.

Сергей обернулся и увидел у дверей невысокого молодого человека с копной волос, хорошо ему знакомого. Тот глядел на них настороженно, сжав кулаки.

– Фима, – Травин сделал к нему шаг, – ты, что ли?

Подозрительное выражение с лица Ефима Ляпидевского сползло, уступив место удивлению.

– Серёга?

– Вот ты, чертяка, не узнать, загорел прям как негр, поправился, – Сергей крепко пожал Фиме руку, – тоже решил отдохнуть?

– Нет, я теперь тут живу.

– В гостинице?

– Да нет же, в Пятигорске, – Фима потянул Травина за собой к конторке курортного управления. – Маруся, познакомься, это Сергей Травин, мы с ним в Москве приятелями были, а потом он, представляешь, пропал.

Травин было хотел сказать, что они, собственно, уже знакомы, но Маруся сделала страшные глаза, протянула руку.

– Очень рада, товарищ Сергей. Познакомиться, а не тому, что вы пропали.

– Взаимно, – он ответил на рукопожатие.

– Мы с Марусечкой женаты, – гордо сказал Ефим, расправляя впалую грудь, – уже год. Представляешь, как её встретил, так прежнюю жизнь словно обрубило, бросил всё, Москву, больницу, всю эту столичную суету и переехал сюда. Маруся, я, собственно, зашёл сказать, что у меня сегодня с утра работа, и я к обеду могу не вернуться. К нам пациента привезли, профессор требует, чтобы я ассистировал. Ты удивишься, когда увидишь, что это за случай. Представляешь, вот обычный человек, никаких внешних повреждений, словно только из ванной вылез, милиция не знает, что и думать. Его нашли возле рельсов, наверное, с поезда упал, но ни переломов, ни даже серьёзных синяков. А ведь мёртв, чертяка, окончательно.

Маруся удивлённой не выглядела, скорее опечаленной, и явно не из-за чужой смерти.

– Отчего же он умер? – удивился Травин.

– Вот здесь, брат, загадка, – торжествующе ответил Ляпидевский, – которую нам с профессором предстоит разгадать. Как и личность потерпевшего. Серёга, ты заходи, я днём в курортной больнице, в патологоанатомическом найдёшь, а по вечерам дома.

Он ещё раз тряхнул руку Травина и ушёл.

– Ага, по вечерам, – Маруся проводила его взглядом, – на работе он своей женат, а не на мне, кроме как о мертвецах своих ни о чём не думает. А ты с Фимой раньше вместе работал?

С уходом мужа она снова стала вести себя свободно, только глаза чуть потухли.

– Нет, – Сергей уселся на край стола, тот жалобно заскрипел, – меня на войне контузило, так, что память отшибло, и прямо с фронта в госпиталь отправили, с Москву. Я тогда совсем плох был, ничего не помнил, ходить учился заново. А Фима там лаборантом работал, так и познакомились, ну а потом встречались периодически, я с ребятами из их больнички в волейбол играл. Что, ревнует?

– Страшно. Но он талантливый, а таким людям свойственно.

– Да, – Сергей моргнул, что-то в разговоре с Фимой его зацепило, – талант, это у него не отнять.

– Вот думаю уйти, но ведь он не вынесет, – продолжала девушка, – знаешь, какая у него личная драма была, он любил женщину, а та ушла к артисту. Он даже стреляться хотел, только не знал, как.

Травин хотел было позвать Марусю позавтракать, курортники, судя по всему, в услугах дежурной не особо нуждались, но после её слов резко передумал. Все эти романтические проблемы, особенно в виде одного монолога, который был продолжением другого, незаконченного, могли испортить аппетит. Так что он попрощался, сославшись на несуществующие дела, и отправился в ближайшую чайную.

Под полосатым навесом стояли столики и деревянные раскладные стулья, официантов здесь не держали, каждый подходил, заказывал то, что готовил повар, мужчина лет пятидесяти, коротко, почти под ноль стриженный, со свёрнутым набок массивным носом, а потом возвращался к прилавку за готовым блюдом. На деревянных полках, прикрытых марлей, лежали ещё тёплые пирожки и булочки, рядом стоял самовар с кипятком, на плите грелась сковорода, в которой жарилась кровяная колбаса, рядом с ней вторая, побольше – в неё повар только что бросил кусок сливочного масла, разбил четыре десятка яиц, залил молоком и теперь помешивал, отрывая поджарившиеся кусочки от дна. Топлёное масло пахло орехом, от колбасы шёл такой аромат, что кишки в предвкушении заворачивались в клубок, яичница потрескивала, плита бросала в посетителей волны жара, которые смешивались с южным осенним теплом.

Сергей взял две мягкие белые булки с подтаявшим куском масла, плошку с абрикосовым вареньем, налил в стакан сладкий горячий чай и попросил четыре больших куска колбасы с яичницей. Или лучше пять.

– Сию минуту, – лениво ответил повар, кивая на других посетителей, – сейчас яичня дойдёт, и всем достанется, я позову. Присаживайтесь, товарищ, в ногах правды нет.

В случае с поваром – в ноге, когда Травин стоял у прилавка, то увидел, что вместо одной нижней конечности у того деревянный протез, но несмотря на это, двигался пожилой мужчина бодро и даже с изяществом, выполняя на деревяшке стремительные пируэты. Сергей уселся за столик, разломил булку и нанёс на ноздреватую поверхность толстый слой масла. Сахара в чай не пожалели, он надеялся восполнить всю ту энергию, которую потратил на бег.

Напротив чайной стояла пивная бочка, несмотря на утро, от желающих взять кружечку-другую отбоя не было. Под полотняным тентом висели связки баранок и вяленой рыбы, торговля шла бойко, покупатели брали пиво и закуску. Те, кто торопился, быстро выпивали кружку и шли по своим делам, другие, которые закупались основательнее, растекались по уличным скамейкам.

На одной из таких скамей, скрытых от дороги каштаном, сидели трое. Один из них был тот самый вороватый коридорный, которого Травин выгнал из номера Свирского, второй невысокого роста и очень широкий мужчина с мощными ладонями, третьего, тощего и высокого, Сергей бы точно узнал, если бы увидел. Павел, один из актёров местного театра, игравший в фильме белогвардейца. Возле них стояли пивные кружки с шапками пены и маленькая бутылка водки, на газете лежал растерзанный копчёный лещ. Троица смотрела на Травина, который вернулся от прилавка с полной тарелкой еды.

– Эта сволочь не дала номер покойника обнести, – сказал коридорный, покачивая кружку в руке, – смотри, как жрёт, аж за ушами трещит. Я это так не оставлю, вот увидишь.

– Ну и что ты ему сделаешь? – низкий и широкий свою порцию выхлебал и теперь стоял с перевёрнутой кружкой, следя за пеной, сползающей вниз. – Тебя пальцем ткни, и сдуешься, небось он только цыкнул, и ты обдристался.

– Ничего я не обдристался, – обиделся коридорный, – между прочим, там почти тыща рублей была, и всё у этого гада теперь. И часы. Вона как карман у клифта оттопыривается, небось там лежат.

– Тыща и часы? – низкий задумался. – Это много. Да, Пашка?

– Ага, – бывший гимнаст вскинул глаза к небу, подсчитывая, – пять тыщ кружек пива можно купить. Это же на цельный год хватит.

– Может, брешешь ты? – низкий строго посмотрел на коридорного. – Небось, сам гроши запрятал, а теперь на другого киваешь.

– Вот те крест, – гостиничный служащий перекрестился, – говорил же, отобрал он всё у меня. Чем хочешь поклянусь.

– Ладноть, прощупать можно, – низкий отставил кружку, хрустнул пальцами, они были толстыми и узловатыми, с суставами, по размеру и форме похожими на грецкий орех. – Только втроём мы не сдюжим, опасный с виду.