Андрей Никонов – Артист (страница 21)

Сергей зашёл в небольшую прихожую с вешалкой, которая выходила в коридор. Федотов занимал три комнаты, в первой дверь была распахнута, там стоял буфет, кухонный стол и кухонный шкаф с примусом, на стене висел рукомойник.

– Сюда, – телеграфист показал на вторую комнату, – ты, брат, поспеши, а то я завтракал рано, кишка с кишкой разговаривать уже начала, но тебя дождался. Садись, не стесняйся, у нас сегодня всё по-простому.

Вторая комната была больше первой раза в два, там стояла односпальная кровать, шкаф с зеркалом и круглый стол с четырьмя стульями. На столе стояла супница и три тарелки, запотевший графин с прозрачной жидкостью и доступные дары южной России – помидоры, абрикосы, колбаса и мягкий сыр. Травин добавил к натюрморту бутылку вина, а остальные продукты отнёс на кухню, хоть Федотов и протестовал.

– А то, можно подумать, у нас есть нечего, – говорил он, – ты, брат, конечно же молодец, но это лишнее.

– Ничего не лишнее, – раздался женский голос, и через порог переступила молодая женщина.

Она была в точности такая, как её описала Кольцова – выше среднего роста, с тонкой талией, наивными чертами лица и большими карими глазами. Каштановые волосы женщина скрыла под косынкой.

– Витя, что ты дверь оставил открытой? Помнишь, что дворник сказал, уже два примуса украли. Здравствуйте, товарищ.

Женщина протянула руку, пальцы у подруги Федотова были тонкие и прохладные.

– Сергей Олегович, – представился Травин, – но лучше просто Сергей.

– Мария Ильинична, – женщина чуть присела, изображая книксен, – и вы тоже зовите меня по-простому, как все друзья зовут, Мура или Мурочка. Витя, ты принял лекарство?

Федотов кивнул.

– Хорошо, умничка. Рада знакомству, приятного аппетита, – Мария отступила на шаг к третьей комнате.

– А как же вы? – спросил Сергей.

– Да, – Федотов чуть из коляски не выпрыгнул. – Машенька, ну, пожалуйста, отобедай с нами. Товарищ не то что не возражает, а требует. Серж, ты ведь требуешь?

– Да, – Травин слегка озадаченно кивнул. – Смотрите, рядом с нами будет стоять пустая тарелка, да у нас кусок в рот не полезет.

– Ну хорошо, так и быть, – Мурочка царственно кивнула, потом прыснула. – Я быстро, присоединюсь к вам через десять минут, мне надо себя в порядок привести.

Когда дверь в её комнату закрылась, Федотов дёрнул Травина за рукав, сам подкатил к столу, переполз на стул.

– Садись, хряпнем по маленькой, закусим.

Он разлил жидкость из графина в две рюмки.

– Не могу, – Сергей постучал по голове кулаком, – от одной капли раскалываться начинает, доктора говорят – из-за контузии. Даже пиво не идёт, как проклятие какое-то.

– Тогда вот морсу налей, а я, брат, выпью. Ты не поверишь, какое мне счастье подвалило с Машенькой, вот расхрабрюсь, возьму и признаюсь.

– В чём? – не понял Травин.

– Что люблю её.

– Погоди, я думал, вы вместе живёте.

– Куда там, – телеграфист огорчённо махнул рукой, – комнату ей сдаю, а она вон возится со мной, вроде как вместо платы. Разве такая посмотрит в мою сторону? Серж, ты же её видел – богиня, других слов нет. Только чувствую, вот здесь, сердцем, и я ей чуточку небезразличен. Смотри, и обед она приготовила, и по утрам меня на работу отвозит, и на процедуры иногда, и даже на аэродром раз в неделю, я ведь снова летать начал, на местной базе Осоавиахима. Никакими деньгами такое не измерить.

Травину только и оставалось, что молчать и слушать. Кольцова заявила, что между ними двумя явно есть романтическая связь, да и соседка ей сказала, мол, женятся скоро. Но Федотову пересказывать это не стал, тот все десять минут, что его квартирантка причёсывалась и припудривалась, разливался соловьём о своих чувствах и замолчал, только когда Мария-Мурочка появилась в комнате. Она распушила волосы и надела короткое приталенное платье. Когда женщина села на стул, платье натянулось на небольшой груди и сдвинулось вверх, обнажая часть бедра. Чулок женщина не носила, ноги её были загорелыми и стройными.

Несмотря на опасения Сергея насчёт обеда с влюблённой парочкой, всё прошло неплохо. Суп с потрошками был великолепен, жареная курица с рисом почти вся досталась Травину. Федотов и Мурочка отломили по крылышку и на этом ограничились, Федотов пил водку, Мария – принесённое Сергеем вино, а сам Травин – шелковичный морс. Разговор получился непринуждённый, без подколов и неуместных шуток. Телеграфист ударился в воспоминания о военных годах, но не лепил из себя героя, а всего лишь рассказывал эпизоды, связанные с ним и Сергеем. Если бы не головная боль, эхом отдающая на воспоминания, Травин отлично бы отдохнул.

– Видела бы ты, Машенька, как он на «ньюпоре» летал… – говорил Федотов. – Серж тогда совсем юношей был, шестнадцать, кажется, лет, а уже богатырь, почти как сейчас, в обычный биплан не помещался, так он для полковника Татищева приспособил кабину, тот тоже был мужчина выдающийся, шесть пудов весом, такого хорошо если «Муромец» подымет. А Серж двигатели переделал, перегородку убрал, крыло поднял, и забрался полковник как миленький. Ну а наш пострел в свободное время на том же аэроплане поднимался, такие штуки выделывал, куда там взрослым товарищам.

– Так вы тоже лётчик, Сергей? – спрашивала Мурочка, аккуратно, белоснежными зубками снимая мясо с куриного крыла.

– Он у нас техником был, я тебе скажу, лучше техника я не встречал за войну, – за Травина отвечал Федотов. – Правда, в их авиаотряде я, считай, проездом оказался, но за это время успел убедиться. И вообще, он ведь не первый лётчик в семье, Олег Станиславович Травин, его отец, одним из первых российских асов был. Он с моим отцом знался и много рассказывал, и потом общие знакомые нет-нет да и посылали весточку, потому могу ответственно утверждать – Серж своей фамилии не посрамил.

Мурочка бросала на Сергея слегка заинтересованные взгляды, но телеграфист упрямо этого не замечал или не придавал значения.

– А я вот сейчас «юнкерс» осваиваю. Точнее, мы с Машенькой каждый понедельник или среду в Минеральных Водах на аэродроме. Их там четыре штуки, «тринадцатых», с четверга по воскресенье они почту возят, а с понедельника по среду на них курсантов учат. Ну и я на добровольных началах, так сказать, начальник авиашколы – мой старый приятель. А у Машеньки талант, всего семь раз в воздухе, а уже сама на посадку идёт, правда, с моей помощью.

– «Юнкерс» – машина серьёзная, – Сергей вытер рот салфеткой. – Там же два пилота и четыре пассажира свободно помещаются? Нам такая почту привозит.

– Именно так, – подтвердил Федотов, – ты представь, какая махина. Управление несложное, руля слушается отлично, мотор – зверь, но после бипланов, я тебе скажу, совершенно другое дело. Взлёт обычный, отрывается плавно, а вот когда на посадку заходишь, тут, брат, надо в оба смотреть, сам не сядет, чуть что, и в пике. Один глаз на высотометр, другой на землю, и чтобы не сваливался в стороны. Я сам до педалей ещё не дорос, так что без инструктора никак, но надеюсь, очень надеюсь. Надо нам с тобой как-нибудь попробовать, да что там как-нибудь, айда в среду вместе на аэродром к полудню. Договорились?

Постепенно разговор ушёл от авиации к мирной жизни, Федотов принялся выяснять, как устроено телеграфное дело на Псковском почтамте, Мурочка должна была бы заскучать, но нет, тоже живо принимала участие в обсуждении, хотя, судя по всему, ни черта в этом не смыслила. На столе появился чайник, трубочки с кремом пришлись как нельзя кстати, Травин оставил их хозяевам, сам всё больше на варенье налегал. Когда на столе почти ничего не осталось, настенные часы показывали половину пятого. Сергей поднялся, прощаясь.

– Подожди ещё минутку, посоветоваться с тобой хотел, – Федотов не стал настаивать на продолжении вечера, он осоловел от выпитого спиртного и беспричинно улыбался, – ты же в таких делах человек опытный.

– В каких?

– Да понимаешь, какая штука вышла. Ты ведь Мишу Абрамовича знал, кажется, да это ведь брат Всеволода, который с Шаховской разбился, помнишь? Должен слышать об этом случае, перед войной все говорили. Миша в вашем авиаотряде служил в пятнадцатом, потом его в Гренадёрский корпусной авиаотряд перевели.

Травин кивнул, стараясь не морщиться. Лицо Абрамовича появилось в памяти и пропало.

– Вот ведь штука какая, он сейчас во Франции живёт и в журнале германском публикуется на тему авиации, мне статья его на глаза попалась, а там адрес парижский. Так я ему телеграмму отбил, он ответил, я ещё одну. Ну и вызвали меня в ГПУ, мол, так и так, чего это ты, товарищ Федотов, с заграницей переписываешься? Я, конечно, всё рассказал, как есть, что боевой товарищ бывший, обещал так больше не делать, мне пальцем пригрозили, и на этом всё. Ты вот почтовый начальник, скажи, это нормально?

Телеграфист не к месту рассмеялся.

– Во-первых, ты по инструкции не только наркомпочтелю подчиняешься, но еще и ОГПУ, а точнее, специальному шифровальному отделу, и все подозрительные телеграммы, в том числе свою, должен им с описью предоставлять. А во-вторых, у нас почта на границе, – серьёзно сказал Сергей. – Там бы тебя за такое не просто отругали, могли бы и запереть надолго, мало ли в телеграмме какой шифр. Сейчас международная обстановка сложная, если хочешь и дальше переписываться, ты у того сотрудника, что тебя вызывал, визу на телеграмме получи и только тогда посылай. А лучше по-пустому не пытайся.