Андрей Никонов – Артист (страница 20)

– Фраер он, – убеждённо сказал Пашка, – его режиссёр киношный на улице подобрал на замену. Приёмы чуть знает, а так ничего особенного, возьмём ещё Фому, он его на перо подымет, если рыпаться начнёт.

– На рожон лезть не будем, – низкий авторитетно посмотрел на приятелей, – курортников пощипать милое дело, они ж как цыплята, особенно по осени, токма здесь другой подход нужен, аккуратный. Старший вернётся, у него спросим, а пока цыц, понятно? Никуда этот субчик от нас не денется.

В кармане у Травина лежали две пачки папирос и коробок спичек. Он расплатился с поваром, закурил, отойдя от чайной, и задумался. То, что Фима Ляпидевский сказал о новом покойнике, наложилось на слова Гриши о счетоводе. Тот вполне мог задержаться на станции или вообще поехать ещё куда-то по своим делам, но могло произойти, что этим покойником окажется Парасюк. Или не окажется, кроме Матвея Лукича, это мог быть кто угодно – пассажирские поезда между городами Кавминвод ходили редко, многие, чтобы добраться от одного пункта до другого, запрыгивали в товарняки, и иногда это оборачивалось травмами, а то и чем похуже. Он посмотрел на часы, свои, а не те, что коридорный нашёл в номере Свирского – до встречи с Федотовым оставалось ещё три часа. Потом достал курортную книжку из нагрудного кармана, со штампами и подписями врачей. Нарзана не хотелось, радиоактивных ванн – тоже, а вот искупаться в тёплом минеральном бассейне он бы не отказался. Вздохнул и отправился в сторону городской больницы.

Глава 10

Когда Травин нашёл одноэтажное здание на территории больницы, выяснилось, что не только он один заинтересовался относительно свежим мертвецом. В небольшой комнате, где сидели Фима и фельдшер, Сергей увидел коренастого мужчину лет сорока с рубленым выгоревшим лицом и почти бесцветными глазами. Тот стоял прямо под лампой и читал напечатанный на листе бумаги текст, водя по строчкам пальцем, и шевелил губами, этого человека Травин встретил днём ранее, когда выходил из «Бристоля» после разговора с Малиновской.

– Следователь Можейко, – представился мужчина, – Иван Иванович. Вы по какому делу, товарищ?

Сергей представился и объяснил, что он из съёмочной группы фильма «Профсоюзная путёвка» и разыскивает пропавшего счетовода Парасюка.

– Да-да, – следователь пригляделся, левый глаз у него слезился, – верно, я вас узнал. Газета «Терек», вы артистку известную споймали, когда она с горы свалилась. Но почему вы считаете, что ваш счетовод пропал?

Фельдшер с интересом прислушивался к разговору, а Ляпидевский что-то чиркал в своём блокноте и, казалось, никого не слышал.

– Ну так режиссёра из окна выкинули, – сказал Травин, – вдруг и с Парасюком что-то подобное случилось?

– Товарищ Свирский сам выпал из окна, – авторитетно заявил следователь, – по причине неумеренного употребления алкогольных напитков и пьянства. Вот вы, товарищ, пьёте?

– Нет.

По виду Можейко было понятно, что он не поверил.

– Ладно, – чуть подумав, сказал он, – пойдёмте, поглядим на вашего счетовода. Личность мы всё равно установить пока не можем.

Ляпидевский с недовольным видом оторвался от записей и провёл следователя и Травина в подвал, где было относительно прохладно, пахло камфорой, формалином и смертью. Неопознанный труп лежал на металлическом столе в ряду других таких же, накрытый простынёй, и, хотя лица его видно не было, Сергей сразу понял, что перед ним не счетовод. Обнажившаяся рука была мускулистой, ладонь – широкой и с загорелой кожей, а Матвей Лукич, насколько Сергей помнил, отличался субтильным телосложением и бледностью. Простыня пропиталась кровью вдоль сделанных разрезов, Фима целиком её откидывать не стал, только до плеч спустил.

– Он? – спросил следователь, от вида и запаха трупов его подташнивало, кожа приняла серовато-зелёный оттенок, но он мужественно держался.

– Нет, – Травин покачал головой, разглядывая лицо мертвеца над началом разреза, идущего от ключицы, – но этого человека я тоже знаю. Его фамилия Беляев, он цирковой артист и для картины ставит трюковые номера. Вам о нём лучше Свирского спросить, они хорошо знакомы. От чего он умер?

– Товарищ Ляпидевский, – заглянув в бумагу, сказал Можейко, – утверждает, что от естественных причин. Шею свернул, когда с поезда упал.

– Но… – начал Фима, отчаянно замахав руками, – это же ещё не окончательно, может быть, ему сначала позвоночник сломали, и только потом скинули из вагона. Мы обязательно найдём объяснение.

– Вон как отыщете, тогда и погутарим, а до тех пор выдумки, товарищ доктор, оставьте при себе, следствие фактами, так сказать, оперирует. А насчёт вашего счетовода я у товарища Свирского справлюсь, уж не беспокойтесь, только смекаю, появится он скоро жив-здоровёхонек.

Можейко встряхнул бумагой и неторопливо пошёл на выход, наверху остановил поднявшегося вслед за ним Травина, переписал его данные, предупредил, что вызовет его при необходимости. Сергею показалось, что такой необходимости, скорее всего, не возникнет. Следователь уже всё для себя решил, и, в принципе, правильно сделал, фактов, прямо указывающих на преступление, действительно никаких не было.

– Ты что там хотел сказать? – Сергей перехватил Фиму на пути к блокноту.

– Да не пойму я, – бывший лаборант, а теперь уже доктор замялся, – на первый взгляд он с поезда упал и шею свернул, позвонок выбит. Но, понимаешь, какое дело, синяков у него мало.

– В смысле?

– Он же с поезда упал, должен был сильно расшибиться. Обычно, когда людей привозят сразу, они ещё мягкие, а этот уже коченеть начал, так что мы примерно представляем, как он лежал. Но повреждений слишком мало, на нижней челюсти есть царапины, на груди небольшой синяк по центру, там, где сердце, плечом он ударился так, что аж сломал. Там гематома должна быть на полруки, а почти нет ничего. Ну ещё печень у твоего знакомого ни к чёрту, лёгкие прокурены, сосуды всякой дрянью забиты, но он бы ещё несколько лет протянул.

– Ты как думаешь?

– В Москве есть доктор Юдин, он заведует хирургией в институте Склифосовского, ты его наверняка не знаешь.

На самом деле Травин доктора Юдина помнил неплохо, тот лечил одну его знакомую из таксопарка несколько лет назад от сотрясения мозга, но Ляпидевскому это говорить не стал, чтобы не увести от темы разговора.

– Он доказал, – продолжал Фима, – что после смерти кровь перестаёт сворачиваться, и значит, у мертвецов синяки не появляются. Но если он при жизни упал и сломал шею и плечо, должна быть свернувшаяся кровь, гематомы, то есть синяки. А такое есть только на шее, а на плече почти нет. Но теория ещё не точная, я Юдину напишу и фотографии приложу, только когда ответит, не известно. Вот если бы время смерти можно было с точностью до минуты узнавать, уверен, я бы всё точно объяснил.

– А такое возможно?

– Медицина, – важно сказал Ляпидевский, – каждый день что-то новое открывает, потому что горизонты науки безграничны. И вообще, может, его другим способом убили, видел синяк в области сердца? Например, какое-то лекарство дали ядовитое, которое через некоторое время распадается, и следов в организме уже не найти. Или электрическим током ударили.

– Но тогда бы следы от ожогов были.

– Я читал в немецком журнале, что североамериканец Никола Тесла такие лучи изобрёл, которые могут человека на расстоянии убить. А ещё был такой учёный, Михаил Филиппов, так он сделал прибор, который передавал взрыв на целую версту. Погиб при странных обстоятельствах, вот прям как это. Сейчас я тебе расскажу, какую он потрясающую штуку изобрёл.

Ляпидевский был одним из тех людей, которые страстно увлечены наукой и горят поделиться своей страстью с другими. Будущее цивилизации рисовалось ему в фантастических тонах, он был твёрдо уверен, что пройдёт ещё двадцать, максимум тридцать лет, и у природы не останется тайн. И что именно он, Ефим Ляпидевский, будет одним из тех, кто эти тайны раскроет. В другое время Сергей бы с удовольствием прослушал небольшую и очень познавательную лекцию, но стрелка часов приближалась к обеду, поэтому он пожал Фиме руку и попрощался, обещав заглянуть на днях.

Кольцова говорила, что Федотов живёт не один, а с какой-то женщиной, по дороге Травин зашёл в лавку, купил бутылку сухого вина, небольшую головку кавказского копчёного сыра, фунт ветчины и полдюжины трубочек с заварным кремом.

Небольшой одноэтажный дом, выкрашенный жёлтой краской, стоял на углу бывших Графской улицы и Ермоловского проспекта. Сводчатая арка вела в общий с другими строениями двор, разделённый низким заборчиком. Во дворе росла шелковица и бродили куры, в той части, которая относилась к дому Федотова, двери вели в четыре квартиры и подвал, в подвале жильцы хранили свои запасы варенья и овощей, телеграфист жил в левой квартире возле арки, три его окна выходили на Университетскую.

Выкрашенная коричневой краской дверь с железной ручкой была заперта. Травин постучал, подождал несколько секунд и постучал ещё раз. Со стороны улицы раздался скрип, задребезжало стекло, кто-то открыл окно.

– Подождите минуту, пожалуйста, – раздался голос Федотова, – я мигом.

Ждать пришлось чуть меньше, в скважину вставили ключ, повернули, и на пороге возник телеграфист в коляске.

– Привет, – сказал он, – прости, что заставил ждать, понимаешь, заперли меня как в каземате. Проходи скорее.