Андрей Никонов – Артист (страница 18)

Горянский развёл руками с виноватым видом, мол, попался, куда деваться.

– Ты первая начала.

– Как начала, так и закончу. Выброси эти мысли из головы, – скомандовала Машенька, – марш в ванну, и чтобы в течение пятнадцати минут я видела только твою макушку.

В десяти километрах от Гидропатической лечебницы и примерно в километре от железнодорожной станции Бештау, там, где колея плавно поворачивала на восток, чтобы потом так же плавно развернуться на север, по берегу реки шёл старик. Перед ним по полуденной жаре тащились козы, не меньше двух дюжин. Будь их воля, они бы легли где-нибудь в теньке на бок и высунув язык, но за козьим отрядом строго следили две собаки, низкие и лохматые, они оббегали стадо по часовой стрелке, ни на секунду не останавливаясь. Собаки были молоды и полны энтузиазма, старику оставалось только изредка прикрикивать на них, поднимая вверх сучковатую палку. Здесь река почти вплотную подходила к железной дороге, от рельсов до берега оставалось метров десять, и приходилось следить, чтобы козы не перебежали на другую сторону. Собаки с этим отлично справлялись. Внезапно одна из них, рыжая с белыми пятнами, остановилась, принюхалась и завыла, а через несколько секунд и вторая к ней присоединилась. Козы сбились в кучу, выставив рога – поведение поводырей заставляло чувствовать опасность.

Старик подошёл поближе, чтобы вытянуть палкой по спинам глупых животных, и тоже остановился, не дойдя до собак пары шагов. В нескольких метрах от железной дороги, раскинув руки и поджав одну ногу под себя, лежал человек. Голова его была повёрнута набок, к старику, и он, казалось, с осуждением смотрел на местного жителя потухшими от смерти глазами.

Глава 9

Воскресное солнце поднималось над горизонтом в шесть утра, подсвечивая задёрнутые шторы. Травин проснулся в половине седьмого и ещё минут пять лежал, глядя в серый с трещинами потолок. Ему редко снились сны, может быть, раз-два в месяц, ничего приятного в них не было, и каждый раз он их забывал через несколько минут после пробуждения. На этот раз произошло то же самое, ощущение того, как его тело рвало покорёженным металлом, почти исчезло, Сергей вскочил с кровати и прошлёпал в туалетную комнату. Он не делал попыток ухватиться за обрывки сновидений и задержать их в памяти, молодому человеку вполне хватало реальных впечатлений.

На соседней кровати посапывала Лиза, ребята, по словам дежурной с первого этажа, вернулись из похода поздно вечером. Когда Сергей зашёл в номер, девочка уже крепко спала. Свежий воздух, масса новых впечатлений, ей отдых явно шёл на пользу, чего нельзя было сказать о самом Травине – за пять полных дней, проведённых на курорте, он разве что два раза осмотрел окрестности, да ещё сходил на джазовый концерт.

Клуб Карла Маркса располагался на склоне Горячей горы, рядом с бывшим Офицерским домом, в котором теперь находилась физиотерапевтическая лечебница. Курортники, расслабленные после процедур, делали несколько шагов и попадали в просторные залы клуба, с рестораном, бильярдной и сценической площадкой. Театральный джаз до главных подмостков не допустили, группа из семи музыкантов играла в танцевальном зале у входа в ресторан. Вход для любителей музыки и танцев стоил сорок копеек, для посетителей ресторанного зала – бесплатно, один музыкант сидел за ударной установкой, рядом стоял низенький мужчина средних лет с контрабасом, поодаль – длинный и тощий с тромбоном, два саксофониста и трубач. Все они были в светлых пиджаках, мужчина лет тридцати в тёмном костюме перебирал пальцами по клавишам рояля. Начала группа выступление с композиции «Riverboat Shuffle», или, как объявил её клавишник, исполняющий роль конферансье, «Танцующий пароход».

– Лазарь Утёсов, который у рояля, из Ленинградского Театра Сатиры, – Кольцова, затащившая его на представление, сидела на подоконнике с бокалом вина и раскачивала туфелькой в такт музыке, – очень талантливый. Тётя его ненавидит, значит, действительно хороший музыкант. Он и в кино снимался, а теперь решил свою джаз-банду сколотить, вот сейчас репетируют. А трубач – Яша Скоморовский, он у них главный.

– Так мы за репетицию рубль почти заплатили? – уточнил Травин, для него имя «Утёсов» ассоциировалось с несколько другими песнями.

– Не будь букой, ребята только начинают, надо же им где-то тренироваться. И вообще, я о них статью пишу для журнала, шесть фотографий и две колонки текста. Гонорар, между прочим, двадцать четыре рубля.

Выступление поначалу показалось Травину скучноватым, но потом он втянулся. Утёсов лихо барабанил по клавишам, потом вскакивал, пел песни на русском и ломаном английском, между музыкальными номерами шутил, с одесским говорком рассказывал анекдоты и весёлые истории. К середине представления ресторанная публика частью переместилась в фойе, а для остальных стеклянные двери раскрыли пошире. Особенно веселил всех тромбонист, который после лирических мелодий падал на одно колено, протягивая зрителям свой инструмент. Песенные номера перемежались танцевальными, оркестр играл шимми и чарльстон, отдыхающие лихо отплясывали, особенно старались дамы. Среди танцующих была Малиновская, та веселилась вовсю с каким-то модно одетым кавалером. Травин перевёл взгляд на зал ресторана, там за столом сидели Муромский, оператор Савельев и помощник Свирского по имени Гриша. Один стул был свободным.

– Пойду, поздороваться надо, – сказал он Кольцовой, когда музыка на время стихла.

– Ага, – сказала та, пытаясь отдышаться, – а я ещё потанцую. Ты мне пока вина возьми.

Сергей кивнул, подошёл к киношникам.

– Привет, – сказал он, пожимая руки и усаживаясь на стул. – Что слышно?

На столе стояли графин с водкой, тарелка с тонкими ломтиками копчёной колбасы, каперсы, мочёные грузди и вазочка с чёрной икрой, Муромский резал свиную отбивную, Савельев ковырялся в рыбе с кусочками лимона.

– Я тебя искал, – тут же соврал Гриша, – съёмки в понедельник в двенадцать на вокзале, Свирский сказал, чтобы все были как штык.

– И я тоже?

– Конечно, будем снимать сцену вашего отъезда. Капиталист Риттер бежит, спотыкается и понимает, что уже никогда не увидит свою дорогую супружницу, а потом стреляется из пистолета. И его голова разлетается на тысячи кусочков.

– Так ведь такого в сценарии не было? – удивился Травин.

Гриша и оператор рассмеялись, а Муромский, который этого Риттера играл, поморщился и икнул. Всех троих уже слегка развезло от выпивки.

– Арнольд, сволочь, башкой сильно ударился, – сказал артист, – решил, так сказать, усилить впечатление. Целую сцену написал, где я на колени перед Варькой падаю и рыдаю. А у меня, между прочим, брюки не казённые по каменной мостовой елозить.

– И белогвардейцы там будут? – уточнил Сергей.

– Нет, но ты только ему эту идею не подавай, а то он и вправду после сегодняшнего утра слегка не в себе, – сказал Гриша, отсмеявшись. – Я его с трудом отговорил финал не переделывать, он уже готов был заново сцену снимать, мол, не может пролетарий Трофимов просто так на завод вернуться, должен организовать какую-нибудь коммуну беспризорников. А где я ему сейчас беспризорников приличных найду? Это ведь каждому по рублю если заплатить, никаких денег не хватит. Кстати, ты нашего Парасюка не видел?

– Кого?

– Счетовода. Уехал, понимаешь, в Минводы вчера в ночь с товарняком, а обратно не вернулся. Я ему телеграмму послал, – с гордостью ударил себя в грудь Гриша, – срочную. Теперь я, пока Свирского нет, главный. Предлагаю за это выпить.

Травин от водки отказался, взял в буфете бутылку Токая производства совхоз-завода «Гурзуф» для Кольцовой и квас с пирогами для себя. Лена натанцевалась и теперь бегала с фотоаппаратом, снимая музыкантов и Малиновскую порознь и вместе. Артистка даже попыталась что-то спеть в микрофон дуэтом с Утёсовым, но голос у неё был так себе. Впрочем, публику это вполне устроило, им хлопали и вызывали на бис. Под конец джаз-банд сыграл модный фокстрот «Аллилуйя», для этого номера Утёсов где-то раздобыл тросточку и умело ей жонглировал. Кольцова отщёлкала два рулона плёнки, съела четыре трубочки с кремом и выпила бутылку до дна, а после того, как музыка утихла и отдыхающие начали расходиться, кто в ресторан, а кто по своим другим делам, выволокла Травина на улицу.

– Ты меня бросил, но я тебя всё равно ненавижу, – сказала она, поцеловала его, повиснув на шее, и ушла, гордо спотыкаясь.

Казалось бы, после такого бурного романтического вечера Сергей должен был проваляться в кровати до полудня, но уже без четверти семь утра он вышел на улицу в полотняных штанах и лёгких парусиновых туфлях на каучуковой подошве. Ночью прошёл небольшой дождь, который после засушливой недели почти без остатка впитался в землю, дорожное покрытие под лучами восходящего солнца быстро сохло. Травин потянулся, распрямляя позвоночник, и побежал.

В начале двадцатого века бег не был самым популярным видом спорта – первые всероссийские соревнования, которые устроили в 1912 году, собрали всего 57 любителей со всей России. Но уже через пятнадцать лет на московский старт Всесоюзного массового кросса имени Ворошилова вышли десятки тысяч спортивных энтузиастов. В подавляющем большинстве своём они были из крупных городов, в глубинке новые веяния приживались с трудом, и поэтому жители Пятигорска, ранним утром спешащие по своим делам, смотрели на Травина как на сумасшедшего. По их мнению, бегать можно было, только спасаясь от кого-то или кого-то догоняя, а этот человек бежал в полном одиночестве, размеренно ставя одну ногу впереди другой, почти не размахивая руками и не крича «помогите» или «держи его». Но Сергей не обращал на них внимания, он чувствовал, как тело наливается энергией и бодростью, прогоняя остатки сна. Бегал Сергей редко, может быть, раз или два в месяц, каждый раз пробежка становилась для него своеобразным экзаменом – слушается ли тело, способно ли оно переносить динамические нагрузки.