Андрей Николаев – На Волховском и Карельском фронтах. Дневники лейтенанта. 1941–1944 гг. (страница 45)

Рядовые Савин и Мартьянов из нового пополнения нашей роты. Вардарьян обменял их в пехоте на Арчакова. Им обоим за пятьдесят, оба они нестроевые, поставленные в строй из-за нехватки личного состава, оба участники войны четырнадцатого года.

Мартьянов – высокий, худой старик с маленькой головкой на тонкой шее и огромными заскорузлыми кистями рук, на черных задубелых пальцах которых резко выделяются уродливые желтые ногти. Мартьянов неразговорчив, исполнителен по службе, трудолюбив и на редкость нравственно чистоплотен. Особенным уважением Мартьянов пользовался у Зюбина, и тот звал его не иначе, как «батя» или «папаша». Мартьянов постоянно чему-то радуется и улыбается своими мигающими и слезящимися глазами. Его тощая фигура, прямая как жердь, в короткой драной шинели и немецкой каске (наши были ему велики), заметно выделялась среди прочих солдат и, естественно, казалась смешной. Но Мартьянов пользовался таким уважением, что ни у кого и в мыслях не возникало насмехаться над тихим и добрым стариком Мартьянычем. В «германскую» он служил фейерверкером в гвардейской батарее и теперь мог работать любым номером расчета.

Добродушный Савин роста невысокого. На жилистой шее – большая круглая голова с выразительными серыми глазами. Хилые и кривые ноги высоко, как носили в старой русской армии, закручены обмотками. Ремень затянут туго, до отказа, складки гимнастерки разобраны аккуратно и по форме. В царской армии Савин служил денщиком. И я более никогда не видел солдат, с таким достоинством исполнявших обязанности ординарца, как наш старик Савин. Он топил печку, заправлял койки, ходил за обедом, чистил оружие, снаряжение, обувь и платье, убирал землянку, исполнял обязанности посыльного и связного. И все это Савин делал спокойно, степенно и обстоятельно. Иногда он забывался и называл нас «господин поручик». Или спрашивал: «Куды постановить?» Это значит – его интересует определенное место какой-либо из наших вещей. И Мартьянов, и Савин носили старорежимные усы и единственные из солдат были рады погонам.

Итак, под руководством Савина мы строим наш офицерский блиндаж. Место здесь сухое и песчаное, среди могучих и высоких сосен. Однако лес заготавливаем в дальнем бору и бревна подносим вручную. Общая планировка блиндажа напоминает четырехместное купе, с двумя этажами индивидуальных нар по бокам. В середине прохода у стены – столик. А над столиком оконце с настоящим стеклом в раме – редкость тут необычайная. На противоположной от окна стороне, у стены – топчан Савина; против входной двери – печурка, изготовленная стараниями Шарапова из какого-то трофейного железного ящика. После смердынских «нор», вечно грязных и сырых, наше «купе» воспринималось нами вполне комфортабельной и благоустроенной квартирой.

25 апреля. В подразделениях батальона получают летнее обмундирование. Привезли хлопчатобумажные гимнастерки, брюки, пилотки и погоны. Наконец-то можно сбросить с себя ненавистную прелую, серо-грязную милицейскую робу. Только пускать ее на тряпки еще рано. Она пригодится в качестве производственной одежды.

Погода солнечная, от снега нет и следа, земля на пригорках выветрилась и просыхает. Работаем по-летнему, в одних гимнастерках. Шкурим, тешем бревна, ладим облицовку блиндажей.

Вечерами солдаты развлекаются тем, что дежурный разведчик с наблюдательной вышки на дереве комментирует футбольные матчи, которые немцы проводят регулярно по вечерам на открытой поляне, доступной нашему наблюдению. И немцы словно забыли про свой «орднунг» – молчат их минометы, а на поляне севернее Васино предполагается настоящее спортивное состязание. Вардарьян, сидя на бревнах, от души смеется.

– Что здесь происходит? – услышали мы вдруг такой знакомый, отвратительно вкрадчивый голос нашего бывшего замполита.

Откуда он взялся и как попал в расположение батареи?! А он уже заговорил о том, что кое-кто «утратил бдительность», что в нас «притупилось политическое сознание» и что все мы «идем на поводу у несознательных элементов».

– В политотделе дивизии, – политрук многозначительно посмотрел на нас, – известно, что солдаты вашей роты пьют воду заодно с фашистами.

– А какую же воду пить-то? – не подумав, спросил Степанов.

– Вы понимаете, товарищ лейтенант, что говорите? – Политрук впился своим въедливым взглядом. – Да за такие слова…

– Э! Слушай, – перебил его Вардарьян. – Тебе лично разобраться во всем нужно. Панимаишь! Такая ситуация. Ночью сегодня приходи, вместе и провернем боевую операцию. Так, да!

Бывший замполит насторожился. Оглядел нас с недоумением.

– Такое дело, сам знаишь, без непосредственного политического руководства как можно сделать?! Ты приходи, да!

Мы молчали. А он – он растерялся. Перед нами стоял жалкий, трусливый тип, который вдруг понял, что его раскусили, не боятся и презирают. А сам он не знает, как быть и что делать. Как вывернуться и при этом нанести хотя бы какой-то удар. Пролепетав что-то о своей занятости, о том, что он непременно возглавит эту операцию, замполит пожелал нам всем «боевых успехов» и быстренько ретировался.

– Э! Давай, панимаишь! – Вардарьян весело засмеялся и, обратившись к солдату на сосне, крикнул: – Э! Там! Какой счет у наших фрицев?!

26 апреля. Вечером подошла моя очередь дежурства по батальонной кухне. Пищеблок разместился в глубоком овраге и основательно врыт в его крутые склоны. Как в пещере легендарного Циклопа, в центре огромная глинобитная печь с тремя вмазанными чугунными котлами. Каптерка рядом и срублена из массивных бревен, с дверью из осиновых плах на мощных кованых петлях, производства наших же кузнецов. Повар – здоровый малый с нахальной упитанной рожей, в добротных трофейных сапогах, которые он выменял на водку у разведчиков. При моем заступлении повар, ради знакомства, навалил мне миску пшенной каши с «верхом», отворотил ломоть американской колбасы и налил плоскую немецкую кружку водки.

В качестве рабочего по кухне мне выделили только одного солдата. Правда, это был Кажихметов, казах из степановского взвода.

– Этот косоглазый буйвол, – сказал мне, подмигивая повар, – потянет за отделение. Корми только. Ты обалдеешь, лейтенант, когда сам увидишь, сколько же он жрет.

Кажихметов стоит тут же и самодовольно ухмыляется, глаза его стали щелками, а физиономия лоснилась, будто смазанная маслом. Роста он громадного, широк в плечах, с бычьей шеей. Под носом, над вывороченными чувственными губами, торчат редкие черные усы, прямые как проволока. Солдаты из соседних подразделений приходят смотреть на то, как он усаживается перед котелками с пшенной кашей. Это ему льстит, и он ест пшенку самодовольно, напоказ. Окончив есть, смачно срыгивает и говорит «якши».

Я спрашиваю: как он жил дома, у себя на родине, и что там ел?

Кажихметов зажмурился от удовольствия, зацокал языком и как-то по особенному самозабвенно произнес свое «якши».

– Якши дом жил, карошь. Три жена имел. Утра рана одна миска бишбармак ел. Такой миска – и, разведя руки в стороны, показал размер миски. – Карошь бишбармак. Рыс бишбармак. Пшонка йок. Рыс якши. Рыс. Бела рыс. Барашка, жирна барашка, якши барашка. – Кажихметов, казалось, весь ушел в воспоминания. – Один миска бишбармак ел – один жена спал. Другой миска бишбармак ел – другой жена спал. Третий миска бишбармак ел – третий жена спал.

– Когда же ты работал? – спрашиваю я Кажихметова.

– Зачем работал? – искренне удивляется он. – Три жена работал.

Окружающие смеются. Смеется и сам Кажихметов, скаля крепкие, желтые зубы. Он явно доволен и польщен вниманием.

– А ты что, лейтенант, думаешь, – хохоча во все горло, кричит повар, – над тремя бабами враз трудиться мало сил нужно?! Только такой буйвол и справится.

На землю спускается весенний сумрак, после сытного ужина клонит в сон.

– Ложись, лейтенант, – слышу я издали голос повара, – завтра рано вставать. Тебе при закладке быть полагается.

Спать ложимся в каптерке – там для дежурного офицера стоит топчан с тюфяком и трофейным одеялом.

27 апреля. С рассветом повар будит меня. С трудом продираю глаза, иду на ручей умываться. Кажихметов шурует под котлами. Повар вскрывает жестяные коробки с американской колбасой, сбрасывает нежные розовые поленья, подернутые тонкой пленкой трепещущего желе, в один из котлов с кипятком. Обваренная колбаса извлекается из чана, режется на порции, а получившийся нежирный бульон заправляется крупой и поджаренным шпиком. Похлебка к завтраку готова. Из рот идут старшины, по траншеям и балкам тянутся вереницы солдат с котелками и термосами за спиной.

Завтрак готов. Но пока врач не снимет пробы, раздачи не будет. Солдаты знают порядки – рассаживаются на солнечной стороне оврага, курят, ведут негромкие беседы и терпеливо ждут.

Приходит врач, и повар сервирует стол на двоих: на белой простыне две алюминиевые миски с похлебкой, по солидному куску отварной колбасы, изрядному ломтю черного хлеба, а в кружках водка. Повар угодливо вытирает грязным фартуком две алюминиевые ложки:

– Товарищ военврач, товарищ дежурный, пожалте на пробу.

Врач и я садимся за стол. Повар стоит рядом и нахально смотрит, как мы едим. Он знает: все будет как надо. Но раз положено играть в такую игру – он ничего не имеет против. Мы едим молча. Наконец врач задает ритуальный вопрос: