Андрей Николаев – На Волховском и Карельском фронтах. Дневники лейтенанта. 1941–1944 гг. (страница 46)

– На сколько заправляли?

– Слава богу, сегодня без потерь, – бойко выпаливает повар.

– Давай журнал и начинай раздачу.

Этих заветных слов только и ждут солдаты. У котла быстро выстраивается очередь. Старшины в каптерке получают хлеб, водку, колбасу. Заперев каптерку, повар идет к котлам. Он знает в лицо каждого солдата, но не нальет до тех пор, пока старшина не крикнет «на девять» или «на двенадцать». Раздача закончена. Кажихметов уминает свои котелки. Потом еще выскребает и вылизывает кухонный котел, наливает в него горячей воды, скребет и моет и заливает свежей водой к обеду. Пока вода кипит, наш кухонный батыр пилит и колет дрова, таскает воду, следит за огнем и так весь день до смены. Сегодня мой приварок поделят товарищи, хлеб оставлен на столике – таков уж установленный порядок.

В мое отсутствие закончена обшивка выходной траншеи, и купе наше приобрело комфортабельный и завершенный вид. Мы лежим каждый на своих местах: подо мною внизу Липатов, напротив – Вардарьян, а под ним – Степанов. В углу за печкой на своем топчане копошится старик Савин. Весело потрескивают березовые дрова, бросая по стенам трепещущие оранжевые отблески. Вечера сырые и холодные – вокруг все-таки много болот и нехоженых топей. Лежа на своих местах, ведем неторопливые беседы. Вардарьян много курит – «продирая легкие до кишок». Степанов и Липатов люди не курящие. Главная тема наших бесед: будем стоять здесь или же переведут куда-то в другое место. Первым засыпает Степанов, потом Липатов. Мы же с Вардарьяном долго еще говорим «о том о сем».

28 апреля. Проснулся поздно. После дежурства положен день отдыха. Сквозь наше оконце вижу небо в низких тучах, идет мелкий, затяжной дождь. От дверей тянет сыростью. Надолго ли? Скоро праздники.

Сегодня вечером новоселье, и у Вардарьяна уже припасена военторговская бутылка «Московской». Я лежу, вставать нет охоты. Савин топит печку. Поглядывая на меня, соображает – разогревать ли завтрак.

30 апреля. Пролетевший самолет разбросал листовки. Под изображением курчавого парня надпись: «Я счастлив! Живу свободно и в довольстве, без жидовских колхозов и стахановщины». И на обороте: «Переходите к нам! Эту листовку каждый может предъявить в качестве пропуска при переходе на нашу сторону». Солдаты подбирают листовки, читают, употребляют на курево, на растопку печей и по нужде. Но я не знаю ни одного случая, в доступной мне зоне обозрения, сознательного и добровольного перехода на сторону противника.

1 мая. Праздник! Погода прохладная, но солнечная. Утром построение батальона и митинг. На передовой, на огневых позициях, оставлены лишь дежурные расчеты. Днем концерт фронтовой бригады артистов и дивизионного ансамбля художественной самодеятельности. Стихи читали преимущественно фронтовых поэтов: Константина Симонова и нашего «волховчанина» Павла Шубина. А его песню «Волховская застольная» пели хором:

Выпьем за Родину! Выпьем за Сталина! Выпьем и снова нальем!

Вечером в нашей землянке собрались на праздничный ужин. Приглашены помкомвзвода сержанты Шарапов и Сушинцев. Через «Военторг» достали несколько бутылок водки, к празднику выдали дополнительный офицерский паек. Пировали до трех часов ночи. Полякова с нами не было – ушел в батальон. В землянке тепло и уютно. Горит из латунной гильзы свеча. Стол сервирован стараниями Савина – он сидит на своем топчане и смотрит на нас со счастливой улыбкой. Он выпил с нами, закусил, поздравил с праздником, но принимать участие в офицерской беседе считает для себя неприличным. Шарапов по-особенному торжествен: в новом обмундировании, аккуратно подстриженный и чисто выбритый, он никак не похож на того Шарапова, которого я знал прежде. За столом Шарапов сидит прямо, степенно и чинно – на его груди, слева над карманом, свежим серебром сверкает медаль «За отвагу». Сегодня он ходил за нею в полк, где сам Репин вручал награды немногочисленным героям смердынских боев.

Сквозь легкий хмель я слушал совсем еще свежие воспоминания о покойном командире роты Федорове, о тяжелых условиях боев, о погибших товарищах.

– Э… Что будешь сделать… да, – мрачно произнес вдруг Вардарьян, – не дожил наш Федоров до награды… Сегодня должен был «Звездочку» получать… Как скажешь… а!..

– А что, товарищ лейтенант, – сказал Сушинцев, обращаясь к Вардарьяну, – вас будто тоже представляли?..

– Э… Мало кого представляли! – Вардарьян метнул на Сушинцева недобрый взгляд. – Давай, Андрей, выпьем!.. Тебе сегодня много писем было… Что твоя девушка пишет… а?..

– У нашего лейтенанта девушка, видать, больно грустная, – сказал захмелевший Шарапов, – я карточку глядел…

Посмотрев на своего помкомвзвода, я увидел в его взгляде столько теплоты, что забыл все обиды и притеснения, чинимые поначалу.

Я показал Никину фотографию, прочел некоторые выдержки из ее письма. Тут каждый стал вспоминать что-то из своей прошлой, мирной жизни… Неприятный осадок, вызванный репликой Сушинцева, вскоре исчез. Вечер закончился мирно. Сержанты ушли к себе. А мы легли каждый по своим койкам. Степанов вскоре захрапел. Липатов молчал. Лишь мы с Вардарьяном переговаривались до рассвета…

2 мая. Проснулись поздно. Завтракали не спеша. Оба праздничных дня наши. Немцы ведут себя тихо – ни минометных налетов, ни пулеметной пальбы.

– Може, фриц тож Первомай справляет, – сказал неуверенно Зюбин и, довольный, чему-то засмеялся…

4 мая. Заступил дежурным по батальону. Ночью свободно – пишу письма. Я сообщал своей матери, что «фронтовая жизнь меня многому научила» и что я «стал каким-никаким, а все-таки плотником: могу обработать ствол и знаю, как вязать бревна „в шип“ и „в лапу“. Умею готовить пищу и стирать собственное белье». И эти слова не были бахвальством. И в том, что я теперь умею, была немалая заслуга моих учителей: Шарапова и Спиридонова, Зюбина и Морина. На фронте суровый закон: сначала дай и помоги, если хочешь, чтобы тебе потом помогли и дали! Они чувствовали, что я нуждался в их помощи, и давали то, что могли дать! Часто грубо и жестоко, но от чистого сердца. Тот же, кто игнорировал этот закон, тот не мог рассчитывать выжить в этих экстремальных и нестандартных условиях фронта! Мои солдаты и подчиненные, мои товарищи по передовой поверили в меня, лишь только убедились в том, что сам я готов на физическую и нравственную самоотдачу.

Лишь один человек не поверил мне, я это видел и знал. И этот человек – мой непосредственный командир старший лейтенант Поляков.

6 мая. Установилась теплая весенняя погода. Вокруг все стрекочет и поет. Зеленеют луговины, набухли и лопаются почки. Положение на нашем участке стабилизировалось. Дежурим на наблюдательных пунктах. Ведем разведку целей противника, проводим контрольную пристрелку реперов. Продолжаем строительство и укрепление фортификационных сооружений переднего края. Между тем в людях начинает ощущаться какая-то особенная нравственная усталость. И не опасности переднего края, не тяжести физических нагрузок угнетающе действуют на людей. Нет! Изолированность и оторванность от общей жизни, от себе подобных, от женщин – вот что подламывало твердость человеческого духа.

– Э. Слушай! – ревел Вардарьян, ворочая, как бык, налитыми кровью белками. – Долго здесь будем комаров кормить, а? Наступать лучше. Туда-сюда, да! Движение, нанимаешь, да. Людей видишь, жизнь смотришь. Тяжело бывает, страшно бывает. Убить могут, да! Что будешь сделать! Нанимаешь. Всю ночь девки снились, да! Куда бежать. Кругом болоты. Комары. Ни одной девки, да!

Вардарьян смеется искренне и добродушно, в его черных навыкате глазах искрятся слезинки.

– По мне, начальник, – мрачно хрипит Зюбин, – шо такая жисть, шо лагерная, одно к одному. Там тебя только легавый со шпалером нянчит. Тут у самого берданка. Что лучше, начальник, не знаю.

Один Степанов ни на что не реагировал, и весна, казалось, на него никак не действовала.

8 мая. «Совсем уже лето, – пишу я, – трава бурно идет в рост, и по ней всюду желтые и белые цветы. Распустился кустарник, зеленеют деревья. Воздух пронизан теплом и высоко в небе поет жаворонок».

Места, которые мы теперь занимаем, необыкновенно красивы и поэтичны. Я иду через лес, ошалевший от запахов трав и аромата каких-то цветов. Казалось бы, чего более – отдыхай, набирайся сил, пользуйся случаем. Нет! Мы всё куда-то рвемся, нам всё не хватает новых впечатлений.

Вернувшись из обхода, я сел за работу над батарейным планшетом. Вардарьян приносит мне его как бы для «доработки». И я вновь черчу то одну, то другую схему. Поляков по-прежнему меня игнорирует. Но в работе над батарейным планшетом более моими способностями не пренебрегает. Правда, действует только лишь через Вардарьяна.

Я сижу за столом и смотрю на белое поле планшета, но мысли мои далеки и от координатной сетки Гаусса, и от угломерных делений.

Вчера я бродил по передовой – нужно было уточнение топографической привязки некоторых ориентиров. Так я забрел в глухие, нехоженые места и обнаружил там, среди зарослей кустарника, останки солдата, вероятно лежащего тут еще с сорок первого года. Оголился череп, полуприкрытый каской, оголились белыми штрихами кости пальцев руки, все еще сжимавшей поржавевшую винтовку. Шинель, подсумок, сапоги – все цело и, несмотря на ветхость, сохраняло форму. В пустых глазницах копошились черви, омерзительные, жирные, белые черви. Солнце слепило глаза. Жужжали какие-то насекомые и мошки. Зеленели нежной весенней листвой молодые побеги. И среди пробуждающейся природы лежит этот Прах, как бы уже сроднившийся с землею, полупоглощенный ею.