Андрей Николаев – На Волховском и Карельском фронтах. Дневники лейтенанта. 1941–1944 гг. (страница 47)
Я стоял в оцепенении. Стоял, не испытывая ни страха, ни ужаса, ни отвращения. Не говорил я и заученной гамлетовской фразы: «Бедный Йорик!» Я просто стоял и смотрел. Не было во мне и того чувства, которое вышибает слезы и откуда-то, из-под ложечки, начинает нашептывать, что вот и ты так же можешь лежать где-нибудь под кустом всеми забытый и врастающий в землю. Я испытывал нечто иное, что еще сам до времени не мог сформулировать. Да, передо мною была Смерть, и я бы сказал: Смерть Торжествующая. Это так! Но что мы об этом знаем?!
По правилам, я был обязан осмотреть: нет ли документов. Я не сделал этого. Не потому, что брезговал или боялся. Я мог бы вызвать погребальную команду. У меня не хватило сил нарушить этот покой – покой самой Смерти, – покой, в котором ощущалось уже нечто потустороннее, мистическое и сакральное. Земля сама, без услуг погребальной команды, сама примет его в свое Лоно. И, с комком в горле, таинственное чувство победило во мне. Оно прошептало:
– Вечная тебе Память, Солдат, на поле брани убиенный!
Рассматривая в бинокль территорию противника, я видел там обилие накопанной земли, словно кроты наковыряли там бугорками и змейками. Казалось бы, садись, бери планшет, теодолит, буссоль и привязывай все это по системе Гаусса – Крюгера. Только вот что там истинное, а что – ложное?! Ведь при такой великолепной видимости с обеих сторон задача командования должна сводиться, прежде всего, к дезинформации противника, к созданию ложной видимости просматриваемой обороны. Так, одни траншеи были по колено, и в них ставили в различных позах чучела – шинели с убитых, набитые сухой травою. Подлинные траншеи полного профиля перекрывали брустверами и маскировали дерниной или ветками. На ложных огневых ставили макеты минометов из дерева; выкрашенные зеленой краской издали они имели достаточно правдоподобный вид. И мы, и немцы путаем следы. И всем нам нужно разбираться в этой путанице. От нас требуется выявление подлинных целей и реальных объектов обороны противника.
Полуденное солнце нестерпимо жгло. Я сидел в тени. Солдаты, разомлевшие от жары, лежали на сухих космах прошлогодней травы и смолили махорку.
– Лейтенант Николаев – он у нас опытный разведчик. Он проведет вас в самые опасные места на переднем крае, покажет вам немцев.
Корреспондент смотрел на нас с восторгом.
«Вот дурак, – пронеслось в мозгу, – мальчишка».
– Теперь, – сказал довольный Вардарьян, обращаясь к корреспонденту, – ознакомься, пажаласта, с картой. Тут все очень харошо нарисовано, да.
И, заняв гостя цветной схемой, Вардарьян стал шептать мне на ухо тоном заговорщика:
– Слушай! Проведи его по траншее, где грязи побольше. А то чистый очень, да. Покажи фрицев, покажи, как стреляем, покажи НП. Больше трех мин я тебе не дам. Понял, да! – Хитро подмигнув, Вардарьян обратился к корреспонденту: – Ну как, лейтенант, готов? Желаем успеха. А ты, Андрей, береги прессу.
Мы пошли. Выполняя наказ Вардарьяна, я вел нашего гостя путаным лабиринтом ходов сообщений, прикрытых сверху маскировочными сетями и плетенками из веток. Как и вчера, день выдался сухой и жаркий. Солдаты, работавшие наверху, разморенные жарой, лежат на брустверах с тыльной стороны и с недоумением и интересом смотрят на нас. В траншеях сыро. Местами под ногами хлюпает глинистая жижа, не успевшая просохнуть. Мы идем настороженно, пригибаясь и прислушиваясь к внешним звукам. Тут я играю в «проводника по опасным местам». Физиономия корреспондента взмокла и покрылась красными пятнами. Фуражку он по совету Вардарьяна оставил и получил взамен стальную каску. Без амортизатора она не сидела у него на голове, а все куда-то съезжала набок. Вид у представителя прессы был более чем жалкий – на нем все болталось и гремело: каска, автомат, противогаз, полевая сумка. Всем этим он натыкался и цеплялся о стены и обшивку траншей. Пот лил с него градом, когда наконец мы добрались до передового НП батареи. Дежурил Степанов, и Вардарьян уже успел его обо всем предупредить по телефону.
Рядом с нашим НП размещалось НП дивизионных пушкарей. Мы ладили, и я попросил разрешения воспользоваться их стереотрубой, объяснив ситуацию. Естественно, разрешение было дано, и я продемонстрировал корреспонденту передовые траншеи противника. В десятикратные окуляры можно было отчетливо видеть, как немцы копали землю, забивали березовые колья, что-то носили. И даже отдыхали. Несколько человек загорали в компании двух девиц в пестрых купальниках.
– Вон там, смотри, – возбужденно кричал Степанов, – репер пять, вправо десять – девка с косами!
Эта «девка с косами» более всего поразила нашего корреспондента. Он буквально влип в окуляры стереотрубы:
– Вот бы их теперь «огоньком».
И откуда это у них такое, подумал я, «огоньком». Словечко-то какое. Тебе бы полежать под «огоньком» – не стал бы фамильярничать. Вслух, однако, сказал:
– Можно и накрыть.
Позвонил Вардарьян:
– Как там у вас?
– Порядок! – ответил Степанов.
Выждав несколько минут, я крикнул в трубку:
– По траншее противника, осколочной, заряд четвертый, угломер двадцать шесть – сорок, прицел шесть ноль-ноль. Первое: огонь!
Из-за леса, с запасных, хлопнул выстрел одинокого миномета. В воздухе, шурша, повисла мина. Услышав опасный звук, немцы насторожились, стали спрыгивать в траншеи. Передовая мгновенно опустела. А в перекрестии угломерной сетки появился фонтан земли от взрыва нашей мины. Отклонения небольшие. Корреспондент пришел в неописуемый восторг. За первой пошла вторая мина, наконец, третья. Три фонтана земли взметнулись почти что рядом. Все, хватит. Вардарьян больше не даст. У него лимит. Нужно срочно исчезать с передовой.
– Сейчас немцы дадут ответный налет, – сказал я, – мы не имеем права рисковать. Пора уходить.
– Да, да, – согласился корреспондент и, придерживая каску, автомат, противогаз и сумку, побежал за мною по траншее в тыл.
Не успели мы пробежать и полусотни шагов, как услышали шуршание немецких мин. Три разрыва, только три, хлопнули где-то рядом. По счастью, между ходами сообщений. Измученный, вспотевший, но довольный корреспондент благополучно вернулся в расположение нашей минометной роты.
– Я полагаю, – сказал он Вардарьяну, – заметку лучше будет преподнести как сигнал с места. Прессе ведь нужна массовость.
Через несколько дней в роте читали статью, озаглавленную «Быстрота и точность» и подписанную – лейтенант Ф. Липатов.
«К одной из траншей, – так начиналась статья, – подошла группа фашистов с лопатами. Гитлеровцы, видимо, решили углублять траншеи. А неподалеку из леса доносился стук топоров». К слову сказать, лес в этом районе на значительном расстоянии от передовой и никакой «стук топоров» оттуда не мог быть услышан. «Это выследил, – написано было далее, – наблюдатель А. Николаев. Определил он расстояние до цели, подготовил данные и вызвал огонь. Расчет старшего сержанта Василия Сушинцева всегда готов к бою. Бойцы моментально заняли места у минометов. Завыли мины. Они с грохотом рвались. Миномет бил точно. Первые же мины накрыли фашистов в траншее». Миномет, действительно, бил исключительно точно, но лишь потому, что у прицела стоял не Сушинцев, а Шарапов. Но в прессе был отмечен Сушинцев – секретарь нашей небольшой партийной организации. «В лесу продолжался стук топоров, – фантазировал далее корреспондент, – Николаев перенес огонь туда. Наши минометчики и там накрыли немчуру. Чтобы бить врага наверняка, наши минометчики без устали совершенствуют свои знания. Тщательно изучают взаимодействие частей, приемы быстрой и точной стрельбы».
Читая заметку, мы вспоминали посещение батареи корреспондентом, от души смеялись, нам было приятно и лестно, что о нас пишут в газете, хотя бы и таким образом. Обидно было лишь Шарапову, и он не упускал случая кольнуть Сушинцева ядовитым словцом. Я вырезал из газеты сам текст заметки и отослал вырезку домой. Но забыл при этом уточнить дату выхода газеты и ее номер.