Андрей Николаев – На Волховском и Карельском фронтах. Дневники лейтенанта. 1941–1944 гг. (страница 44)

А на улице уже настоящая весна. Местами еще лежит талый снег, но на проталинах дышит весенним паром плотная, покрытая бурыми космами прошлогодней травы глинистая земля. Солдаты сидят после бани босые, латают продезинфицированное, изодранное обмундирование, пишут письма.

14 апреля. Сразу после завтрака в подразделение пожаловал лектор из политотдела дивизии с беседой на тему о положении на фронтах Великой Отечественной войны. Сообщалось, что наша армия перешла к активным наступательным боям, что ведутся освободительные бои на подступах к Ростову. Морин явно нервничает. Особое внимание лектор уделяет сообщениям о действиях Ленинградского и Волховского фронтов по прорыву блокады, о строительстве временной железнодорожной ветки от Шереметьевки до станции Поляна через Рабочий Поселок № 3.

Пришла почта. В своих письмах мать спрашивает меня участвую ли я в боях. Я отвечаю ей: «Нет, не участвую!» С одной стороны, мне не хотелось бы ее волновать. С другой стороны, я ее и не обманывал – «боев», как это понимают обыватели, на нашем участке тогда не происходило. Тем не менее немцы ежедневно и пунктуально проводили артиллерийскую и минометные профилактики. Следовательно, бывали убитые и раненые.

И вспомнился мне день. Это было, когда мы только-только приступили к строительству бревенчатой стены на переднем крае обороны смердынского клина. Стояли еще морозы, воздух был чист и прозрачен, и вода еще не заливала нашей землянки. Солдаты работали споро. Нигде не слышно было ни единого выстрела. До немцев тут через поляну метров около пятисот. Расстояние не малое, но и невооруженным глазом видны ряды их маскировочных елей, за которыми, как и у нас, строились «крепостные стены» из бревен с амбразурами и капонирами. С нашей стороны, там, где стена уже обозначалась, в снег так же были воткнуты срубленные елки. Кроме того, они обозначали и границы минных полей, прикрывавших подходы к нашему переднему краю. Заходить в эту зону запрещалось.

Вечерело. Все вокруг начинало погружаться в мерно разливающийся нежно-голубоватый полусумрак. Пахло смолой от свежеспиленных сосен. Тянуло дымком – это уже где-то поблизости начинали в землянках топить печи. Солдаты повеселели, работали с оживлением – скоро на ужин.

Вдруг со стороны тыла неожиданно и резко ударила дробь автоматной очереди. На слух было ясно – били из немецкого автомата МП-40.

«Немцы», – пронеслось в мозгу. Инстинктивно все бросились бежать в противоположную сторону – то есть в сторону противника. И все, естественно, оказались на минном поле. Приподняв ногу, чтобы сделать очередной шаг, я обнаружил в снегу тонкие нити «чертовой паутины» и прикрепленные к ней коробочки деревянных противопехотных мин ПМД-6, двухсотграммовый заряд которой способен оторвать стопу ноги. Кто-то уже подорвался и вопил о помощи. В мозгу пронеслось: «Мы в ловушке. Немцы гонят нас в свою сторону». Но кто-то сообразил это раньше меня и закричал:

– Назад! Бей гадов!

Первыми рванули, стреляя от живота, Спиридонов, Зюбин и трое из пехотных. Не отставал от них и Шарапов, смешно подпрыгивая на своих кривых ногах. Морин, монументом в кавалерийской до пят шинели, стоял неподвижно за деревом и, спокойно передергивая затвором, вел прицельный огонь из своего карабина. Осторожно переставляя ноги, я выбирался из сетей «чертовой паутины», благо залетел не слишком далеко. Избавившись от минной опасности, короткими перебежками, ведя огонь, мы медленно двигались в глубину собственной территории. В лицо нам били из шмайсеров, а в спину ударили вдруг из тяжелого МГ длинными очередями. Ударили с явным опозданием – на минном поле из наших никого уже не было. Даже подорвавшегося успели вынести. Всё дальше и дальше продвигались мы вглубь собственной территории. Вот и то место, откуда диверсионная группа противника нас обстреляла. Снег вытоптан коваными сапогами, валяются стреляные гильзы и даже новенькая стальная каска. А несколько поодаль еще не остывший труп молодого парня в белом маскхалате и серо-зеленой куртке. Остальные в обход ушли на свою территорию.

– Хитрые, однако, фрицы, – криво усмехнувшись, сказал Спиридонов, – ловко сработали.

18 апреля. Ровно два месяца, как прибыли мы в 54-ю армию. На этот «тихий» участок Волховского фронта. Да, мы опоздали к началу февральского наступления. Нам повезло. Опытные фронтовики знают, что бывает с людьми, попадавшими сразу, без привычки и адаптации, в активную боевую ситуацию. Я же получил достаточное время, чтобы освоиться на «передовой» в относительно спокойной обстановке. Везло мне и на людей, с которыми пришлось общаться и работать, – они стали моими учителями, товарищами, подчиненными. Это им я обязан накопленным за два месяца боевым и жизненным опытом. Изменился я и внешне: в телогрейке, после того как сдал полушубок; в телогрейке, ставшей для меня привычной формой одежды на фронте, в стальной каске, в заляпанных грязью сапогах, с автоматом за плечом, я мало походил на того чистенького лейтенанта в новой шинели с кубарями, который шел по дороге от Глажево до Оломны.

На Тигоде

«19 апреля 1943 года. Вот мы и на передовой», – записываю я. Разместили нас слева по фронту от Смердынского мешка. Линия обороны, выражаясь языком документов, проходит здесь «по водному рубежу реки Тигода, восточнее населенных пунктов Смердынь и Васино». Неширокая Тигода течет в ложбине, а передовая проходит по ее крутым и отвесным берегам, иссеченным бесчисленными балками и оврагами.

Те, кого мы сменили, предупредили нас, что по этим оврагам и балкам спускаются солдаты за водой на Тигоду. Случается, что и немец тем же путем приходит со своей стороны к тому же источнику. И если враги встречались в одиночку, то расходились мирно, каждый наполнив свою канистру или бадейку. Расходились же, озираясь, опасаясь и не доверяя друг другу. И, как бы по молчаливому согласию сторон, подходы к реке там, где постоянно брали воду, никогда не обстреливались ни минометами, ни пулеметами. Разведка тоже никогда не использовала этих мест для захвата «языка». Вода исстари почиталась у всех народов «символом жизни», и здесь она стала источником, хоть и вынужденного, но все-таки умиротворения сторон.

Основные огневые позиции батареи нашей минометной роты разбили на восточной окраине небольшой, но достаточно высокой сосновой рощи. До переднего края немцев здесь всего километр с четвертью.

На противоположном, более низком, а потому и открытом для наблюдения с нашей стороны, берегу Тигоды хорошо просматриваются развалины сожженной деревни Васино. За деревней тянутся поля, уходящие вдаль, а на горизонте синеет кромка леса. Вечером, на той стороне, отчетливо видны струйки сизого дыма, подымающегося от немецких землянок к небу.

Безусловно, немцы должны знать, что и наша роща – это соблазнительный участок для укрытия и что в ней непременно кто-нибудь да должен обосноваться. Только немцы вряд ли станут бить вслепую, без точных координат цели. Нам это тоже хорошо было известно. Вывод напрашивался сам собою: нужно всячески соблюдать меры предосторожности, тщательной маскировки и стараться никак не выявлять себя.

Разбуженная весной, просыпается природа. Кое-где еще лежит снег, но солнце, высвободившееся из плена низкой облачности, припекает, будто собираясь наверстать упущенное. Шумные грачи уже давно гнездятся по березам.

20 апреля. Закинув автомат за спину, в сопровождении Шарапова я лазаю по кустам и оврагам переднего края. Нужно наметить места наблюдательных пунктов, прикинуть сектора обзора и степень видимости территории противника, вступить в контакт с разведчиками серьезных артиллерийских частей. При случае у них можно и приборами попользоваться и кое-чему поучиться. Пехота тут прочно вкопана в отвесные склоны многочисленных оврагов и балок. Блиндажи стрелковых рот и штаба батальона, землянки служб тыла, кухни, санчасти и хозуправления вместительные, просторные и крепкие.

Вернувшись, я нашел огневые позиции батареи отрытыми до полного профиля. Следовало торопиться, пока не засекла «рама». Стенки окопов предстоит укреплять бревнами и перекрывать брустверами. А пока, установив стволы по основному направлению, окопы с нарытой землею закидали сухой травою по перекинутым жердям. Может быть, пронесет.

21 апреля. Жилые землянки личного состава батареи решено строить непосредственно в роще. Место удобное и относительно безопасное.

«Писать письма некогда, работаем даже ночью», – сообщаю я домой в почтовой открытке. Мы строим свой собственный «офицерский блиндаж». Сославшись на какое-то постановление о «поднятии авторитета командного состава», Поляков распорядился: солдаты и офицеры должны жить раздельно. Для обоих взводов роют одну вместительную землянку. Для офицеров – отдельный блиндаж на пять человек. Поляков предполагает жить отдельно от всех лишь в сообществе личного ординарца. Это нас вполне устраивает. Тесного контакта с ротным у нас так и не получилось. Более того, мы с Вардарьяном, по отношению к Полякову, оказались в состоянии полной психологической несовместимости.

Землянку свою мы строили сами, своими собственными силами, под руководством отличного плотника – старика Савина, определенного нам в качестве ординарца.