Андрей Николаев – На Волховском и Карельском фронтах. Дневники лейтенанта. 1941–1944 гг. (страница 43)

31 марта. «Занимаюсь с бойцами, – пишу я себе на память. – Как жаль, что нет со мною элементарного учебника тригонометрии. Шарапов и Спиридонов опытные командиры орудий. Однако имеют весьма смутные представления о том, каким образом мина, описав траекторию по параболе, попадает именно в то место, куда ее посылают».

О подготовке исходных данных по планшету они даже и не слыхали. Наблюдая, как я орудовал то циркулем, то угломером, то линейкой, а то и математическими формулами, оба сержанта стали интересоваться и самим процессом моей работы. Я старался объяснить им весь процесс от начала и до конца, однако вскоре убедился, что им неведомо именно то, что знают в девятом и десятом классах. И они это понимали. Они видели и то, что ни Вардарьян, ни Степанов, имевшие за плечами лишь семилетку, также не были способны к подобным упражнениям.

«Личные отношения с подчиненными у меня наконец-то наладились вполне», – закончил я свою запись. Перелистывая страницы, я прочел: «6 марта 1943 года. Работать с людьми трудно. У каждого свой характер, индивидуальные особенности. Руководить – это значит к каждому применять свой особый подход». И далее: «20 марта 1943 года. У каждого свой характер: Арчаков – на него действует только сила, Зюбин – приказ, просьба, Шарапов, Спиридонов, Морин – простое слово, совет, предложение, просьба. Я многое понял». «21 марта 1943 года. Во мне что-то меняется изнутри, и я это чувствую».

И еще я уяснил себе за этот месяц: непосредственная работа с людьми – профессиональное качество строевого командира – меня не привлекает. Меня тянет к работе с картами, с планшетом, с документами, то есть к работе, требующей уединения, сосредоточенности, усидчивости и даже особого склада ума. И лишь случайного контакта с людьми. Наблюдательность художника помогала мне находить целевые объекты противника там, где другие ничего не видели. Обнаруживать подозрительное – где, казалось, ничто себя внешне не проявляло. Черчение не было мне в тягость, как другим, а давалось легко, и трудился я с полной отдачей сил. Во взводе теперь распоряжался Шарапов, Арчакова отчислили в пехоту, замполит исчез, дышать стало легче, и Вардарьян был доволен.

«5 апреля 1943 года» — дата эта стоит на моем автопортрете в стальной каске с отлогими полями образца тридцать шестого года. Рисовать я начал месяц назад. Во время перекуров, на лесоповале ухитрялся я делать небольшие карандашные наброски то с Шарапова, то с Зюбина, то с Вардарьяна. Шарапов позировал, сидя на пне не шевелясь и лишь изредка косил глазом в мою сторону. Спиридонов, увидя свое изображение, многозначительно изрек:

– Какой я, однако.

Они, очевидно, не предполагали, что их лейтенант на что-либо способен. Но именно эти рисунки постепенно разбили лед отчуждения и протянули нити сближения между нами.

«Теперь портреты, мной нарисованные, разойдутся в разные концы света», – писал я своей матери. Это не было тщеславием. Я радовался тому, что обретаю уважение у своих солдат. «Талант!» – уважительно и многозначительно произнес Шарапов и тем самым положил конец всем и всяким недоумениям – раз «талант», то и спорить не о чем, все и так ясно.

7 апреля. Прибыл новый командир роты – старший лейтенант Поляков – стройный, красивый блондин с пышной шевелюрой и голубыми, чувственными глазами. Такие мужчины должны, очевидно, нравиться женщинам, подумал я про себя. Поляков нашего возраста, может быть, на год или на два постарше. День, когда он к нам прибыл, был пасмурным и хмурым; пасмурными и мрачными с его приходом стали взаимоотношения людей подразделения.

8 апреля. В середине дня я повел нового комроты по переднему краю обороны, по наблюдательным пунктам. Показал ему разведанные огневые точки противника, обратил его личное внимание на местные особенности огневой системы немцев. Поляков слушал внимательно, что-то отмечал в своем блокноте. Мне казалось, что он доволен, – получилось же все наоборот. Приняв роту, Поляков сразу же стал ломать устоявшийся порядок. Вардарьяна грубо и нетактично подмял под себя. Мне указал мое место: «Командиру взвода вполне достаточно его прямых обязанностей». Работы над планшетом батареи и в штабе батальона прекратились.

– Планшет батареи – это компетенция командира батареи. Я не допущу заниматься самодеятельностью в серьезном и ответственном деле. Кто вы такой – скороспелка военного времени?

Я чувствовал себя оплеванным, замкнулся и ушел в себя. Поляков – типичный карьерист, я это понял. Продвижение по службе и самоутверждение в должности – вот единственная цель и смысл его жизни. Будучи человеком не высокого ума, Поляков продвигался не через выявление собственных знаний и качеств специалиста, но за счет подавления и унижения подчиненных. В этом смысле флегматичный и малообразованный Степанов его устраивал более, нежели я или Вардарьян. Недоверие к Полякову, возникшее в роте с первого дня его появления, со временем превратилось в стойкое отчуждение.

– Выживет он тебя, лейтенант. Как пить дать выживет, – доверительно улыбаясь, сказал мне Шарапов.

– С какой стати? – удивился я. – Чем я ему так не потрафил?

– Поначалу мы тоже думали, что ты так себе, телок, – засмеялся Шарапов, – а ты, видать, и взбрыкивать умеешь.

Шарапов, очевидно, был прав: Поляков явно вытравливал меня из роты. Но и «взбрыкивать», как выразился Шарапов, я наловчился уже с раннего детства. Бабушка Оля звала меня «тихим омутом», в котором «черти водятся».

9 апреля. Взвод работает на лесоповале. Устав, я присел на пень. Настроение мрачное. Задумавшись, я не заметил появления Полякова в сопровождении Вардарьяна. И в тот момент, когда я подымался с пня, во мне что-то взорвалось внутри. Я сам еще не осознавал, что именно. Но что-то взорвалось.

– Товарищ лейтенант, – растягивая слова, обратился ко мне Поляков, – почему вы не работаете, не помогаете бойцам?

– А почему, собственно, я должен работать, товарищ старший лейтенант? – отвечал я ему, снова садясь на пень, что можно было уже расценивать как явный вызов. – Разве вам не известно, что в обязанности офицера входит общее руководство работами, но никак не выполнение самих работ? – Закусив ртом ветку хвои, я продолжал с ядовитыми нотками в голосе: – Если вас, товарищ старший лейтенант, так тянет поработать, я могу составить вам компанию – запасная двуручная пила в моем взводе найдется.

Солдаты остановили работы и выжидательно смотрели на нас. Такого оборота Поляков не ожидал. Он растерялся. В голубых его глазах бурлила злоба. Вардарьян, тупо сбычившись, озирался вокруг, очевидно не зная, что делать и чего ожидать. Я же молча сидел на пне. Ничего не ответив, командир роты повернулся и пошел прочь. Вардарьян же, подмигнув мне, косолапо поплелся следом. Инцидент этот остался без последствий.

– Этой стычки при солдатах он тебе не простит, – сказал мне вечером Вардарьян, – он тебе вспомнит. Тогда что будешь делать, а?

Шарапов втихаря и напоказ демонстрировал перед всеми, что именно я в качестве командира взвода устраиваю их вполне и что ничего иного они не желают и не требуют. Поляков до времени как бы затих.

10 апреля. За завтраком хмурый Зюбин отказался от водки в мою пользу, предложив «наркомовскую пайку» от чистого сердца.

Землянку нашу совсем затопило. Отчерпывать воду не хватает сил. Подмокают постели, отсыревают продукты. Воздух стал затхлым и удушливым. Со стен текут ручьи, печь плавает в проходе между нарами, как дредноут, и растопить ее к вечеру почти невозможно. Огневые позиции тоже в воде, и минометы в своих бревенчатых капонирах стали похожими на смешные старинные корабли. Солдаты шутят: пора переходить на довольствие в «Морфлот».

«Как хочется посмотреть на городскую жизнь», – записываю я.

Здесь, в смердынской глуши, в непролазных болотах, где кроме солдат можно встретить лишь белку да изредка горностая, сутолока городской жизни кажется манящим раем, «землей обетованной». Душа рвется в город, изнывает и не может сдержать этого стремления.

11 апреля. Проснувшись утром, я убедился, что лежу в землянке один. Солдаты ушли и не стали меня будить. Завтрак в котелке стоял на печке. Блаженно вытянувшись, я продолжал лежать. И вдруг какой-то внутренний приказ: «Вставай, иди умываться!» Я продолжал лежать. И вновь приказ: «Иди умываться!» Действительно, что я лежу, еще Поляков заявится. Не спеша, взяв полотенце и мыло, я вышел из землянки. Но, едва отойдя несколько шагов, я услышал нагнетающий, шипящий свист приближающегося гаубичного снаряда. Едва я успел броситься на землю, как раздался оглушительный взрыв. Комки земли, щепки и осколки прошли, просвистели над головою. Снаряд был единственный. Но влепил он в тот угол нашего блиндажа, где я только что лежал и нежился в приятной истоме. Бревна наката, внешней обвязки раскидало и вывернуло. Пришло, видать, время нам покидать эти места.

12 апреля. Так оно и вышло. Получен приказ: «Сдать оборону и выйти в тыл на кратковременный отдых». Повеселел казак Морин. Собирая скарб и пожитки, солдаты балагурят, смеются. К вечеру, передав оборону тем, которые должны тут «плавать» после нас, мы выходим в тылы полка, в район, где когда-то находилась деревня Зенино.

13 апреля. «Вот мы и на отдыхе», – записываю я. Трудно поверить в то, что спим мы в теплых тыловых землянках, сухих и вместительных, что топится огромная печь, сооруженная из железной бочки, а жара в помещении такая, что люди раздеваются до белья, не опасаясь минометной профилактики немцев. Утром мылись в бане, просторной тыловой бане с обилием горячей воды. Все верхнее прожарилось в «вошебойках».