Андрей Николаев – На Волховском и Карельском фронтах. Дневники лейтенанта. 1941–1944 гг. (страница 105)

19 августа. Прошедшие дни финны вели себя настолько тихо и спокойно, что кое-кто уже начал было пренебрегать опасностью, забыв, что мы все-таки в обороне и что война еще не окончена.

24 августа. Ночи становятся на редкость холодными. Да и днем порой не вылезаешь из телогрейки. Ввиду этого приходится думать о том, каким образом оборудовать стабильное и стационарное жилье на нашем наблюдательном пункте. «Пещера» наша не способна уже выдерживать ни наступающих холодов с утренними заморозками, ни суровой осенней погоды вообще. Оборона принимает затяжной характер, и не исключается зимовка в этих самых краях. Все это вынуждает нас думать о строительстве более прочного утепленного и основательного помещения для всей оперативной группы наблюдательного пункта полка. Если грунт не позволит углубиться на положенную величину, то блиндаж можно будет рубить «с наростом», по опыту Волховского фронта, благо камней для бута здесь более чем достаточно.

Блиндаж заложили просторный и достаточно глубокий. На сруб отбирали качественный строительный лес. Устав бездельничать, солдаты работают с радостным подъемом, в свое удовольствие. Внутренность землянки обшили лакированной вагонкой, ободранной со стен ближайших хуторов. Пол выстлали шпунтованными досками. Смотровую щель в колодце наблюдения застеклили. И все это закамуфлировали таким образом, что даже с близкого расстояния трудно распознать, что именно в этом месте расположено военно-инженерное сооружение.

31 августа. Блиндаж нашего полкового наблюдательного пункта почти готов. Остались какие-то мелочи. На НП были Лищенко, Логинов, Квасков и Поповкин. Пришел Мишка Ветров с Ярцевым. И мы решили отпраздновать новоселье. Выпили по сто пятьдесят военторговской. Закусили консервами из офицерского доппайка и стали слушать прибаутки и песни нашего несравненного Ефима Сидоровича. Заснули достаточно поздно.

1 сентября. Проснулись мы от непонятного шума. Время восьмой час. По нашим меркам – время позднее. Погода великолепная, безоблачная. Гладь озера не колышется. И вдруг мы слышим доносящийся от финнов, усиленный рупором, голос, кричавший на ломаном русском языке: «Русека сол-дать! Стрелят нэ надо! Скора мир – война конец!»

Мы слушали и не верили своим глазам и ушам. Что делать? Позвонил в штаб полка. Там обещали доложить наверх.

2 сентября. Едва успели позавтракать, как на передовой появились Куриленко, Князев и Кузнецов – «Три К» в полном составе. К слову сказать, за все то время, что мы занимаем оборону по берегу озера Сало-ярви, Куриленко впервые удостоил нас своим посещением. Он шел по тропе через лес косолапой, медвежьей походкой, сбычив голову и подозрительно оглядываясь по сторонам. За ним семенил близорукий Князев, и замыкал шествие Николай Кузнецов. Увидя их, я скрылся во избежание официального доклада и рапорта. Однако до меня доносились отдельные реплики нашего косноязычного замполита о том, что «необходимо сохранять бдительность», что «советский воин не должон поддаваться на происки врагов и провокаторов» и что финнам, «которые кричат о мире», мы должны отвечать «ненавистью лютой» и «огнем своих батарей».

Накричавшись, Куриленко, в сопровождении Князева и Кузнецова, которые не проронили ни слова, покинул расположение нашего НП. Куда далее направился замполит, я не знал. Только лишь через короткий промежуток времени, вполне достаточный, чтобы дойти до огневых первого дивизиона капитана Рудь, был организован минометный налет по противоположному берегу озера Сало-ярви – то есть по переднему краю финнов.

Я не думаю, что это было сделано с санкции Шаблия или при участии Солопиченко. На такое могли отважиться только лишь наши дурол омы: Куриленко, Куштейко и Рудь. Как бы там ни было, но по финнам был дан не один залп большой огневой мощности.

Не успели еще замолкнуть наши минометы, как финны отреагировали ураганным шквалом артиллерийского и минометного огня. Снаряды и мины рвались в бешеном и все нарастающем темпе. Интенсивность и сила налета были такой мощности, что, казалось, превосходили артиллерийскую подготовку у озера Йхантала-ярви. Я лежал в «пещере», вздрагивая от каждого снаряда, падавшего поблизости, и думал о том, что, если финны теперь под прикрытием такого огня переправятся через озеро, они возьмут нас голыми руками. Налет прекратился, и мы услышали голос с того берега, кричавший на ломаном русском языке: «Стрелят нэ надо! Скора мир! Наша Москва поехал! Русека не стрелят!»

Когда же мы стали анализировать зоны обстрела, то поняли: финны били из своих орудий предельно точно мимо наших объектов. Они били совсем рядом, совсем близко, но мимо! Это поразило нас.

4 сентября. Хлещет нудный, беспросветный дождь. Дует пронизывающий ветер, срывающий побуревшую листву с берез и осин. С утра мылись в бане на берегу озера Лейтимо-ярви. В бане просторно и жарко.

Я лежу на лавке, а Павлик Середин хлещет меня березовым веником по спине. По стеклам бьют крупные капли дождя, ветер воет в трубе, а тут сухой, раскаленный воздух. Дышится полной грудью легко и свободно.

Сегодня была почта. Аркашка Боголюбов пишет, что они с Виталькой Хомяковым решили поступать во ВГИК на режиссерский факультет. Они ходили к моему дяде Сергею Петровичу Юдину, заслуженному артисту и солисту Большого театра за рекомендацией.

Счастливцы, думал я про своих друзей, сидя в предбаннике и завернувшись в махровую простыню со шведским клеймом. Я искренне завидовал им. Завидовал, совершенно забыв о том, что один вернулся с фронта с искалеченной ногой, а другой – так и вовсе без руки.

После отдыха и обеда я отправился с новой сменой на НП. Дождь перестал, ветер утих, но дорога раскисла, и идти по ней было трудно.

Из штаба сообщили, что сверху получен приказ о прекращении огня и всех видов военных действий с Финляндией с восьми утра 5 сентября 1944 года. Это была первая весточка мира, всполошившая всех людей, находившихся поблизости. Начало темнеть. И вдруг, как бы ничего уже не опасаясь, солдаты запалили огромный костер перед нашей «пещерой» и уселись вокруг него с мечтами о будущем.

– Финны теперь, должно, по домам поедут, – мечтательно произнес Павлик Середин.

– Хвины теперь до дому пойдут. Это ж факт, – с какой-то особенной нотой в голосе произнес Смилык, – а нам тож еше тянуть да тянуть лямку. Воевать да воевать. И многие ли из наших возвернутся до хаты своей?!

– Нас-то теперь чё, – говорит Поповкин, – на другой фронт кинут. Али как?!

– Про то знають водни большие начальники! – многозначительно произносит Смилык.

– А шось, товарищ лейтенант, тэперь з нашим енпэ будэ? – заговорил Ефим Лищенко, протягивая руки к огню и довольно щурясь от едкого дыма. – Такое гарнэ енпэ, усё зараз лакировано. И шось тэперь? Бросать йего али как?!

– Поживем, Ефим Сидорович, – увидим, – говорю я, – а теперь нелишне и соснуть малость.

5 сентября 1944 года. Разбудил меня Паша Середин:

– Товарищ лейтенант, а товарищ лейтенант! Гляньте-ка, солнце встает!

Над озером Сало-ярви, правее острова Кютесари, там, где озеро достигает в ширину почти полверсты, над тихой гладью вод, в холодной мгле тумана, подымался лимонно-желтый шар восходящего солнца. Наступал на этой исстрадавшейся земле первый день мира!

Все мы всматриваемся в противоположный берег. Но даже в стереотрубу на противоположной, финской стороне не заметно никаких признаков жизни. Там все как будто бы вымерло. Застыло в напряженном ожидании.

До восьми ноль-ноль оставалось еще с лишним два часа. Еще официально шли последние часы и минуты войны. И мы еще имели право нажать на спусковой рычаг и изрыгнуть взрывчаткой из своих стволов. Но, правда, каждый из нас сознавал: чтобы сотворить подобное, нужно стать, по меньшей мере, маньяком или нашим замполитом Куриленко, парторгом Князевым или, на худой конец, майором Куштейко. А маньяк, или же Куриленко с Князевым и Куштейко, может обнаружиться среди нормальных людей в любую минуту. История знает немало случаев, когда спусковой механизм оружия приводился в действие уже после подписания перемирия, когда падал сраженный пулей парламентер, личность по всем законам неприкосновенная.

Огненный шар солнца подымался все выше и выше над горизонтом, а лучи его растворяли молочную мглу тумана и проясняли дали. День обещал быть ясным, теплым и, возможно, радостным. От вчерашней хмари не осталось и следа. Тот, кто не бывал в Финляндии, в этом чудесном краю голубых озер и вековых лесов, в стране гранитных скал, вереска и морошки, тот никогда не представит себе ее красоты. Никакие слова не способны передать то чувство, которое испытывает человек, созерцающий наяву волшебную сказку страны Суоми. Можно «балдеть» от яркой экзотики Юга, от пальм, от запаха магнолии, от теплого моря. Но подлинное очарование природы можно наблюдать только лишь здесь – в этом суровом, северном краю.

Медленно идут томительные часы ожидания. Позвонили из штаба.

– Как там у вас? – услышал я в трубке голос командира полка.

– Никак, – отвечаю я.

– Спокойно?

– Даже более: абсолютно спокойно.

Солнце поднялось настолько высоко, что его лучи заиграли в капельках воды на прибрежных камышах фантастическими бриллиантовыми искорками.

– Товарищ лейтенант, – заговорщически шепчет Лищенко, – вже восемь ноль-ноль.