Андрей Николаев – На Волховском и Карельском фронтах. Дневники лейтенанта. 1941–1944 гг. (страница 104)

Генерал Дорофеев, плотный, коренастый сангвиник, при первых же словах майора Шаблия вышел из за стола и, замахав руками, громко сказал:

– Стой, стой. Не говори. Дай-ка мне самому на тебя посмотреть. Тридцать восьмого года выпуска, пятая батарея, курсант Федор Шаблий. А!

– Так точно, товарищ генерал. Курсант пятой батареи 1-го Киевского артиллерийского училища Федор Шаблий, ныне командир 534-го Выборгского минометного полка.

– Узнал! – радовался генерал. – Молодец какой. Полком командуешь. Вот, товарищи, – обращается генерал Дорофеев к присутствующим, – мой, мой выпускник! А теперь майор, командир полка. Рад за тебя, очень рад видеть тебя, Шаблий. Потешил ты меня, старика.

К слову сказать, генерал Дорофеев не был стариком. Но мы были слишком молодыми, чтобы не видеть разницы в годах и опыте генерала.

В полк Шаблий возвращался в прекрасном настроении: из подчинения Михалкину попасть в подчинение Дорофеева – можно ли желать лучшего?!

1 августа. В мое отсутствие Авениру Герасимову оторвало ступню ноги противопехотной миной. Его сразу же эвакуировали в госпиталь. И нам с Мишей Заблоцким так более и не пришлось повидаться с человеком, с которым нас связывала искренняя военная дружба.

Случай с Герасимовым заставил всех нас насторожиться и принять соответствующие меры безопасности. Дело в том, что в период боев за железнодорожную станцию Тали финны минировали большие площади на участках, наиболее опасных для прорыва, деревянными противопехотными минами, недоступными для обнаружения магнитными миноискателями. И вот теперь, идя по обочине дороги или по лесу, приходится быть очень внимательным, чтобы ненароком не наступить на сюрприз и не остаться без ноги, подобно Авениру Герасимову.

4 августа. Запись в дневнике: «Жизнь течет нудно и однообразно. Сегодня, как вчера. А завтра, как сегодня. Это не жизнь, а тоска».

9 августа. Бурная северная погода. Несколько раз принимался дождь. Сильный ветер гонит громады тяжелых облаков, расчищая прозрачно-синее холодное небо, и солнце играет на мокрой и густой зелени леса.

В наглухо застегнутой телогрейке я иду по скользкой глинистой дороге на наш НП. Сопровождает меня Шуркин – хитроватый, ловкий и ленивый парень, все из тех же мальчишек-курян. Хорошо, конечно, спать на пружинном матраце, в натопленной, теплой комнате. Но сегодня утром я вдосталь наслушался «проповеди» нашего косноязычного блюстителя «политической нравственности» и предпочел удалиться в свою «пещеру» и ночевать там на хвое и папоротнике, вповалку с солдатами, вдали от «партийно-идеологического руководства» товарищей Куриленки и Князева.

Плещется синими, ледяными волнами озеро Сало-ярви – красоты это озеро необыкновенной. Очевидно, только по таким берегам таких озер и могли селиться наши монахи-отшельники, бежавшие от суеты мирской, от власти княжеской, от злой татарской неволи.

Тихо и спокойно на той стороне озера, часами можно смотреть в бинокль и ничего не увидеть. Редко-редко мелькнет в прибрежных камышах серо-голубая каскетка финна и тотчас скроется из виду. С наблюдательной точки на дереве хорошо просматриваются дали, не скрытые лесом. Там тылы финские и большее оживление. Но это так – для регистрации в журнале, сведения, непосредственно для нас, никакой ценности не представляющие. Финны ведут себя на редкость тихо – на передовой ни единого выстрела. Исключение составляют ежедневные артиллерийские и минометные профилактики, которым подвергаются, главным образом, районы огневых позиций наших артиллерийских и минометных батарей.

10 августа. Как уже было сказано, в пятистах метрах от хутора Талимюлля располагались боевые порядки гаубичного полка шестидюймового калибра, которые за последние дни финны стали обстреливать с завидной настойчивостью. Над нашим штабом нависла непосредственная угроза. Шальные снаряды, перелеты, недолеты, уклоны вправо-влево могли запросто накрыть нас. Оставаться тут становилось небезопасно, да и не имело никакого смысла. И командир полка дает команду: перевести штаб полка и батарею управления на мызу Тали, стоявшую на берегу небольшого и очень красивого озера Лейтимо-ярви. С точки зрения жилья мы ничего не выиграли, не выгадали, а в отношении расстояния до НП даже проиграли, так как теперь оно составляло без малого семь километров. Зато мы получили в свое распоряжение великолепную финскую баню.

Мне отведена небольшая комната на первом этаже, пройти в которую можно только лишь через помещение, где разместили солдат батареи управления. Тут стоят сколоченные из досок нары, пахнет махрой и потом. Вечерами шумно. Зато есть гарантия, что ни Куриленко, ни Князев не подойдут незаметно к двери, не прокрадутся, не станут подслушивать, чтобы затем накатать «телегу» в особый отдел контрразведки.

11 августа. Дверь комнаты отворилась, и на пороге остановилась фигура капитана в довоенной серого коверкота гимнастерке, синих галифе и хромовых сапогах. Капитан поставил на пол чемодан, не спеша опустил вещевой мешок, окинул взглядом комнату, улыбнулся какой-то очень застенчивой и даже безвольной улыбкой и представился:

– Капитан Микулин, Николай, начальник связи полка. Будем знакомы. Ты и есть начальник разведки? Здесь, что ли, койку ставить? – И он указал на пустующий угол у окна.

Солдаты внесли кровать, и капитан, сев на нее, смотрел на меня и улыбался. Как выяснилось, ему тридцать шесть лет, он кадровый командир довоенной службы. Выражение глаз какое-то доброе и страдательное, со слезою – такое выражение бывает у людей, склонных к запоям. Густая шевелюра с проседью и очень короткие пальцы рук. Микулин достал полбутылки «Московской», консервы, хлеб, сало и предложил выпить за знакомство, за совместную работу, за то, чтобы жить в мире и дружбе.

12 августа. В швейной мастерской нашего полка мне наконец-то сшили новую фуражку взамен той, которую рассекло осколком в бою у высоты 43,8, около круглого камня, 26 июня.

13 августа. Событие чрезвычайной важности: на должность заместителя командира полка по строевой части прибыл майор Куштейко. Он оказался человеком, дожившим до солидного возраста и ни на что не способным – ни на какое самостоятельное и ответственное дело. К чему бы он ни прикасался, он мог только все испортить, изгадить, расстроить и разорить. До войны майор Куштейко служил в конной артиллерии. Не отличался ни образованием, ни умом. О том, чем занимался в первые годы войны, распространяться не любил. Плотного сложения, ленивый и сластолюбивый, он сразил всех присутствующих первой фразой, исторгнутой из его чрева: «Снасиловать усих баб на земном шару невозможно. Но стремиться к тому нэобходымо!» Так и прилипла эта фраза к майору Куштейко, подобно клейму или «удостоверению личности».

15 августа. Наш штаб на мызе Тали посетил заезжий фотограф из политотдела армии. И я попросил его сфотографировать меня вместе с Павликом Серединым, вернувшимся из госпиталя, на фоне озера Лейтимо-ярви. Бороду и усы, по такому случаю, пришлось сбрить. Фотографический снимок – это большая редкость. Фотографии изготовляются маленькие и блеклые. И каждый, естественно, рассчитывает выглядеть, как выражаются, «в лучшем виде».

16 августа. Который день майор Куштейко торчит на нашем НП. Балагурит с Ефимом Лищенко или спит в «пещере». Как я понял, «подальше от начальства». У молодых лейтенантов в полку Куштейко не пользуется совершенно никаким авторитетом. Они охотно с ним балагурят, обращаются запанибрата, а приказаний его никогда не выполняют, если не видят, что исходят они от командира полка или начальника штаба.

Сразу же по прибытии в полк майор Куштейко избрал предметом своей страсти носатую и косолапую, толстозадую и грудастую Вальку Соловьеву – младшего лейтенанта медицинской службы и фармацевта полковой санчасти. Он тотчас обосновался в помещении «аптеки». А нажравшись казенного спирта, начинал буянить и лупить бедную Вальку.

– Ничего, – успокаивает нас майор Шаблий, и тонкий рот его кривится в усмешке, – в жизни и не такое еще случается.

Перед Куриленко и Князевым майор Куштейко демонстрировал семейные фотографии с женой и детьми. Хвастал своим старшим сыном-суворовцем. И отправлял большую часть своего оклада по аттестату жене.

– Мужик, потому и есть мужик, – говорил майор Куштейко молодым ребятам – лейтенантам и солдатам, – шо баба его содержить. Я таки могу зараз обслужить с десяток – пусть тильки харч да водку ставлють.

17 августа. Придя утром на НП и обнаружив в «пещере» пьяного Куштейко, я вдруг ощутил, как изнутри меня начало душить непонятное чувство отчаяния, ненависти и тоски. Схватив пистолет и поставив цинковый ящик с патронами, я стал палить из пистолета в консервную банку. Мною овладело какое-то бешеное остервенение. Но в то же время я чувствовал, как с каждым выстрелом, с каждой новой дыркой в банке из души выходит что-то мерзкое и противное. Я стрелял, пока не заныла раненая рука.

На звук выстрелов прибежал Мишка Ветров:

– Что случилось? Где лейтенант?

– Лейтенант? – спокойно переспрашивает Ефим Лищенко. – А вин биса тешить.

Я не выдержал и тут же расхохотался. Мишка стал уверять меня, что я своей стрельбой всполошил всю передовую.

Куштейки в «пещере» уже не было. Я пригласил туда Мишку Ветрова. Достал трофейную флягу и разлил по кружкам содержимое военторговской «Московской». Выпили, закусили и, как говорят, «пришли в себя».