Андрей Николаев – На Волховском и Карельском фронтах. Дневники лейтенанта. 1941–1944 гг. (страница 106)

– Знаю, Юхвим, знаю.

– Таки, шось же ж тэперь будэ?

– Поживем – увидим. Ждать не долго.

Проходит десять минут, пятнадцать, двадцать, полчаса. Час.

Наконец, я не выдерживаю и выхожу из-под прикрытия зелени на открытое место: на мне фуражка, а в лучах солнца золотым всплеском сверкают мои офицерские погоны. И тотчас оживает противоположный берег. Из-за камышей поднялась серо-голубая масса солдат – они машут своими каскетками и что-то громко кричат. Наши также высыпали на берег, машут пилотками, платками, кричат «ура». Кто-то пытался даже пальнуть в воздух, но его вовремя удержали.

В начале одиннадцатого от финского берега отделилась лодка с двумя гребцами. Медленно и робко плыла она через озеро, огибая остров Кютесари. Гребцы настороженно смотрели то на нас, то на своих, сдержанно работая веслами. Вот и берег. Лодка, преодолев заросли камышей, врезалась в грунт. Один из гребцов, здоровый малый с располагающей, простодушной физиономией, поднялся и с застывшей на лице улыбкой стал рассматривать нас. Мы стояли в некотором отдалении, не двигались и молча наблюдали за прибывшими. Оружия не было ни у кого, если не считать пистолета, висевшего у меня на поясе. Финн, наконец, вышел на берег – напарник его продолжал сидеть в лодке на веслах, зорко наблюдая за каждым нашим движением. Медленно, нога за ногу, подходил финн к нашей группе. Он держал что-то в протянутой руке и растерянно улыбался. Вот он подходит совсем близко. И я вижу крупные капли пота у него на лбу. Он подходит и сует что-то солдатам нашим, сует то, что держит в руках. Солдаты брать не решаются. Наконец, оглядев всех и подбоченясь, с выражением «была – не была», выступил Ефим Лищенко и взял то, что протянул ему финский солдат.

– Братцы, – завопил Ефим истошным голосом, – так тож картынки, да якия ж гарнии картынки! Во, товарищ лейтенант, полюбуйтэсь.

И по рукам наших солдат пошли гулять красочные финские поздравительные открытки с изображением кукольных ребятишек в национальных костюмах, собачек, оленей, домиков и прочее. И вот уже кто-то жмет руку приехавшему финну, кто-то хлопает его по плечу. Подошел и тот, который вначале сидел в лодке. Оба они смеются весело и искренне. Они, безусловно, рады тому, что их «парламентерская миссия» окончилась так успешно и, что самое главное, они живы и скоро вернутся домой.

Минут через пять представители бывшей вражеской стороны отчалили от нашего берега и поплыли к своему, возбужденно махая своими серыми каскетками с бело-голубой кокардой.

В двенадцатом часу на берегу озера появилась мрачная фигура замполита Куриленко, а сзади, словно тень, устало тащился близорукий капитан Князев.

– Ву пучаму вядётя пяряговоры су противником? – с ходу налетел на меня майор Куриленко.

– Переговоры ведутся в Москве, – спокойно отвечаю я, – а здесь, товарищ майор, всего лишь выполняется приказ о прекращении огня.

– Ву много на сябя бяротя, лейтянант, – мрачно пробурчал Куриленко и, уходя прочь, бросил: – Ня пожалейтя апосля.

Идя вдоль берега, он гонял солдат, запрещая им выходить на открытое пространство или подавать какие-либо знаки финнам. Подождав, пока представители политотдела не скрылись из глаз, я отправился в «пещеру» писать домой о своих впечатлениях: «Когда в восемь ноль-ноль был дан приказ о прекращении военных действий, невозможно было поверить, что здесь уже наступил мир! Какое-то время длилась гробовая тишина, а затем на противоположном берегу финские солдаты стали кричать: „Рус! Война кончал. Ходи какао пить“. Их было человек двадцать, и они махали своими кепками. Были и офицеры с биноклями. Под вечер финны ходили по тем местам, которые были прежде под огнем наших батарей, и собирали картошку, а затем тут же варили ее на костре».

6 сентября. Весь день с Суховым и Ветровым обследовали передовую. Лазали именно по тем местам береговой полосы нашей стороны озера, куда до этого доступ был труден из-за постоянного обстрела финнов. Теперь стоит тишина. Однако нет-нет да и вздрогнешь от какого-либо постороннего звука. В камышовых зарослях масса убитых: и наших, и финских. Тела их разбухли и приобрели страшный и какой-то уродливо неестественный облик. Смотреть на них трудно, а дышать еще труднее. Воздух тут застоявшийся, наполненный гнилостным запахом тления и смрада.

Сапоги промокли насквозь, в них чавкала вода. То ли от холода, то ли от впечатлений меня стал бить озноб. Нужно выпить водки, а ее, как назло, нет. Плюнув на все, я отправился в тыл, на мызу Тали. Середин протопил печку и повесил на просушку мои шмотки. Укрывшись одеялами, я лег в постель. Николай Микулин ловит по рации музыку.

– Благодать, – говорит он, – до перемирия использование рации в качестве радиоприемника строжайше запрещалось. А теперь лови – не стесняйся. Лишь бы питание было. Ну да у меня на базе свои люди – надо будет, и подкинут «питания». Так что, Андрей, не пропадем – хороший концерт всегда послушать сможем.

– Подожди, – говорю я ему, – не хвались. Придет Куриленко и либо припишет тебе «слушание вражеской агитации», либо заберет твою рацию в политотдел и сам станет слушать.

7 сентября. Мылся в бане. На улице дождь, ветер хлопает по стеклу мокрой веткой. На НП не пошел – отдыхаю. Вечером слушаем по рации концерт с участием Барсовой, Козловского и Шаляпина.

Николай, как и я, лежит на своей кровати с какой-то книгой в руках. И я не пойму, то ли он читает, то ли слушает.

– Ты что читаешь? – спрашиваю я Никулина.

– Не знаю. Чепуха какая-то, – отвечает нехотя.

– А зачем читаешь? – допытываюсь я.

– Ты вот мне скажи: Шаляпин «невозвращенец», да? «Враг народа», да? «С барина белого сдерите наркомпросовцы» – помнишь, как это у Маяковского?! Ты мог у себя дома пластинки Шаляпина слушать, не опасаясь, что донесут?! А? Так-то вот. А мы тут теперь по военной рации, да из самой Москвы самого Шаляпина слушаем. Чудеса. Скоро, Андрюха, «Боже, царя храни» запоем. – И Николай засмеялся, добродушно и незлобно.

8 сентября. Достигнута договоренность о том, чтобы на озере убрать тела убитых – наших и финских. На нашу сторону приезжал с делегацией какой-то финский майор.

Тут прибрежные камыши и камни открыли свои тайны – мертвецы покоились плотной массой, спрессованной ударами волн. Вода – древнейший символ Жизни – примирила и уложила рядом бывших врагов, не жалевших в борьбе друг с другом самого дорогого, что у них было, – жизни!

До нашего появления здесь, говорят, 265-я дивизия полковника Андреева с ходу пыталась форсировать Сало-ярви.

Я стою на довольно высоком гранитном прибрежном валуне, а подо мной на волнах покачивается тело молодого красавца капитана в хромовых сапогах, с нетускнеющей Звездой Героя Советского Союза на шерстяной гимнастерке. И тут же почти вплотную колышутся на волнах два финна – на груди у одного из них сверкает белой и голубой эмалью крест, продетый в петлицу серого суконного мундира.

По обоюдной договоренности сторон, финны вылавливают своих мертвецов, а мы своих. Похоронные команды работают молча, не обращая внимания друг на друга и следя лишь за тем, чтобы не столкнуться и не задеть друг друга веслами…

Тут приходится касаться факта, о котором мерзко, противно, стыдно писать и говорить. Среди нашей солдатни нашлись такие люди, которые лазали по камышам еще до начала работ похоронных команд и сдирали с убитых их ордена и медали, храня в тайне свое мерзкое дело.

10 сентября. День выдался по-осеннему ясный и прохладный. Надев телогрейку, я отправился инспектировать наблюдательные пункты батарей и дивизионов. Как это ни странно, но факт перемирия обернулся для разведки трудноразрешимой психологической проблемой.

– А нам-то что делать? – недоумевают разведчики.

Действительно, сидеть у стереотрубы сутками и фиксировать в журнале, как по финскому берегу слоняются солдаты, вроде как бы бессмысленно.

Наблюдения, естественно, никто не снимает. Более того, в штаб полка прибыла бумага об «усилении службы наблюдения». Только серьезное отношение у разведчиков к своим обязанностям пропало.

15 сентября. К вечеру вернулся с ревизии наблюдательных пунктов переднего края. Промок и вымазался. Погода дрянь – то дождь, то ясно, то тихо, а то ветер.

– Как там финны? – встречает меня вопросом Николай Микулин.

– На губной гармошке играют – мелодично так, певуче, сентиментально. За душу хватает. Наши разведчики млеют.

– Ты Куприна читал? Вижу – не читал! Военная казарма – это тоска зеленая. Военный человек без войны жить не должен.

– Почему? – недоумеваю я.

– Военный человек без войны – это здоровый человек без дела!

– А выход какой? Нет выхода! Вот и спиваются военные люди.

17 сентября. Пришло письмо от отца – небольшая открытка, написанная твердым каллиграфическим почерком с характерными завитушками. Он тоже на фронте и где-то рядом. Мобилизован как нестроевой и работает по финансовой части. Отношения у меня с отцом сложились сложными, натянутыми. И я был рад этой короткой весточке, тут же написав ему ответ.

19 сентября. Из полковой сапожной мастерской прислали мне новые хромовые сапоги, сшитые из трофейной кожи, добытой на полустанке при наступлении на Выборг. Одевшись парадным образом, в новых сапогах и при шпорах, я отправился на дежурство в штаб полка. Роль дежурного теперь несложная, и много времени остается свободным. На чердаке нашего дома обнаружили мы «Анну Каренину» и «Князя Серебряного» Льва и Алексея Толстых на русском языке, дореволюционного издания. Кому принадлежали эти книги? Кому-нибудь из русских эмигрантов.