Андрей Моисеев – Домик для человека. Сборник историй (страница 8)

– Инфильтрат. Лечи. Вскрывать пока не надо, – заключил друг, закончив причинять боль путём нажатия на самую чувствительную точку, как учили их в институте.

– Какой лучше?

– Давай Азитромицин.

– Хорошо.

Мы братья, но мы не равны, вспомнил Паша фразу из фильма о мифологических силачах. Так и они были врачами, но не были равными, потому что лишь один из них связал свою жизнь с клиникой и помнил антибиотики не только как список из лекционного слайда. Он бы назначил другой, потому что хорошо помнил, у каких спектр лучше, однако спорить с Валентином не стал.

Пациент ушёл, врач остался работать. Скоро и Паша вновь стал врачом, но халат не сразу смог сбить странное ощущение. Не зря говорили, что нет пациентов хуже коллег, однако же он сдержал себя, значит, не стал плохим.

Ещё пару раз Паша потрогал болевую точку, точно хотел убедиться, не ушла ли боль уже через десять минут после первой таблетки. А она уходить не торопилась.

– Ты что натворил? – ворвался директор в кабинет.

Паша ещё не знал, что слова его были самой дружелюбной из возможных форм приветствия после вышедшей статьи. Марк, очевидно, не подвёл, не струсил. И стал исходным оборотом клубка или очередным витком проблем Паши. Был ли у Марка такой же начальник, влетевший с утра к нему с криками и неконтролируемой жестикуляцией?

– Ты чё натворил?! – огня стало больше.

Оставался один неудачный ответ, чтобы директор перешёл на мат, но пока держался изо всех сил. Быстро желание перейти на человеческий забурлило на лице и ладонях Паши, однако оба старались изо всех.

– Там нет ни слова про работу. К чему суета? – ответил он, точно был эталоном брутальности и шефу стоило бы бояться его. Хотя никогда так не было.

– Да ты башку включи! Это разлетится, мы же заказы потеряем! Ты что без работы делать будешь? На окладе сидеть?

Паша быстро представил созданный шефом мир, где остаток зарплаты, именуемый окладом, уходил только на аренду квартиры, но никак не на всё сразу. Странное место, странный привкус еды там.

Так жадные до справедливости и правды панки и анархисты, едва подходило им к двадцати пяти или тридцати, продавали свои идеалы, меняя майки и футболки с яркими рисунками на что-то посредственное вроде белой рубашки и синего галстука. Простой вопрос про деньги, причём не самые большие, а обычную зарплату работника среднего звена, переламывал хребты. Было ли так с шефом, задумался Паша, поглядев на его приличный костюм.

Только Паша, человек, никогда не чувствовавший себя достаточно сильным и уверенным, уже понял, что есть нити, которые он не готов обрубить в себе даже за потенциально большие деньги. Никакая врождённая трусость не могла это изменить.

– Я… – начал Паша, но оборвался, когда распахнулась дверь.

Ворвался не менее стремительно Юра. Более живой, чем обычно. Более дерзкий, чем когда-либо. Он впервые не выглядел уставшим, выглядел ярче, чем в момент приглашения Марка.

– Не смей! – чуть запыхавшийся рыкнул он.

– Ты с ума сошёл что ли? Ты-то должен понимать, что он натворил! Мы все рискуем оказаться в яме из-за него.

– Да насрать, – опустив плечи, точно все года держал их в напряжении, чтобы казаться меньше, ответил Юра поразительно лёгким и мягким для такой ситуации голосом. – Не потонем. Куда заказы пойдут? У нас очередь, так другие тоже зашиваются.

Директор не хотел соглашаться с замом. Хотя в эти секунды Паша видел только половину лица, по ней, жестам и тряске тела легко оценил, сколь велик был столб пламени внутри него. Неподчинение раз, неподчинение два; вряд ли существовал более верный способ вывести начальника из себя.

– Это тебе сейчас так кажется. А потом хер без соли доедать будешь! – не готовый к битве против двух подчинённых шеф терялся в интонации. То говорил уверенно, то снисходительно.

– Да не мог я сказать иначе, – нашёл окошко для своих слов Паша. – Хватит. Столько дерьма вылилось на врачей за последние два года, что уже не закрыть глаза и не заснуть спокойно. Вы можете терпеть и притворяться, что всё нормально, а я больше не могу читать, как очередной дебил убил врача, когда тот приехал его спасать. И эта работа не стоит того, чтобы сидеть, засунув язык в жопу, как бы я её ни любил. Ни увольнение, ни говно в трудовой не сравнятся по силе с удовольствием, которое я испытал, когда рассказывал всё тому задохлику.

Плохой сон, энергетик, пара дополнительных кофе без молока и страх смешались давно, забурлили сейчас, чтобы Паша дерзнул нарушить один из своих принципов: не торопись спорить с тем, кто платит тебе деньги. Мог ли существовать у этого принципа предел? Мог, очевидно. Когда-то Паша устал терпеть тупость городского руководства и уволился, но тихо, без высказывания своей позиции. И сейчас бы мог, но не хотел. Или не мог. Всё же годы меняли людей, его в том числе; был мальчишкой, стал мужчиной. Неужели, только что стал?

Неплохо бы отшутиться, закрыть, забыть, да поздно. Точка кипения пройдена и для шефа. И у обоих из ушей пошёл пар. Юра ощущал его.

– Я посмотрю, как ты запоёшь, когда второй кредит придётся брать. Или третий. И не на машину или отпуск, а чтобы одежду купить или первый загасить. Как ты бабу свою из квартиры перевозить будешь в хостел. Шикарно же! Нарисуй. Просто представь!

– Да я курьером пойду работать. Траву косить, снег убирать, мусор собирать. Это всё, один хер, работа! Почти одинаковая! Это для вас, в вашем дорогущем пиджаке, катастрофа упустить заказы и лишиться уровня жизни, к которому вы привыкли. А я устал! Я готов потерять всё, чтобы доказать свою точку зрения, потому что у меня не всё так дорого-богато, как у вас, потому что от этого дегенерата меня уберёг как раз не пиджак, а понимание, что ублюдкам нельзя давать спуска. И я больше не дам!

И шеф, и зам синхронно втянули весь воздух помещения, оттого не ответили Паше сразу. Возникла пауза. Каждого впечатлил свой фрагмент. Молчание продолжалось, оба впились взглядами в подчинённого.

– Пиши заявление, – отрезал шеф, точно планировал после этих слов достать из-за пояса пистолет и застрелить Пашу.

– Нет, – здоровяк не смог отшутиться, не смог достаточно испугаться, чтобы нажать на тормоз, и теперь со всей скоростью нёсся вперёд. Он решил играть на равных против мужчин на десять лет старше него. Понизил голос, сделал презрительный взгляд, как то делали бойцы на дуэли перед боем.

– Ещё как да! Будешь впредь головой думать, а не яйцами!

– О трудовом кодексе слышали? Думаю, слышали. Вот там причину найдёте если, уволите. Сам я ничего писать не буду!

– Ещё как найду! – шеф потерял стройность. Его отлично сидевший костюм точно стал на один размер больше, идеально уложенные волосы растрепались, а взгляд наполнился отчаявшимся безумием, какое могло быть у необоснованно осуждённого.

Он несколько раз дёрнулся – резко и неритмично, разрушая окончательно образ сытого льва.

– Угрожаете мне? Не стоит сейчас этого делать! – Паша украл всю его уверенность.

– Давайте уже прекратим это, – вклинился и в разговор, и между ними Юра. – Это тупик. Ничего конструктивного вы не решите, а дров наломаете. Поговорим, когда оба остынете.

Он поднял руки, точно рефери собирался расталкивать бойцов в разные углы ринга. Но не успел даже коснуться. Директор резко развернулся и ушёл. Больше никаких угроз, снова хотел чувствовать себя сытым львом, однако не мог, пока высокий и напряжённый до самой мелкой мышцы Паша держал ответный взгляд.

Юра и сам несколько раз задержался на глазах подчинённого. Очень необычно было видеть его таким. Во все прежние дни здоровяк улыбался да отшучивался, даже кропя над самой непростой работой. И в день нападения пациента привычный добрый огонёк не ушёл из него, а сейчас – растворился без следа. Биполярка? Аффект? Юра спонтанно выключил начальника, включил врача.

– Я и сам не понял, как так вышло. Что-то перегорело, – Паша вернулся из небытия, где прозябал, пока другой он пугал своих начальников. Юра не требовал оправданий, но тот захотел объясниться.

– Да разве важно в деталях? Идея понятна. И причины понятны. Не только ты здесь врач, – улыбнулся Юра. – Он не поймёт никогда. Нароет теперь сотню историй, когда врачи сами нападали на пациентов, даже на связанных, даже убивали их. И всё лишь бы не соглашаться, что врач правее пациента, что его надо оберегать тщательнее. Это тебе ещё повезло, что ты из семьи врачей. Моей жене мать раньше говорила в ответ на слёзы, что ей нельзя жаловаться, ведь она ничего тяжелее ручки не поднимает. А жена себе грыжу заработала, когда мужиков бессознательных в реанимации тягала.

– Наверное, тебе невероятно тяжело с ним работать, – упёр руки в таз, опустил голову и затряс ей отрицательно Паша, усмехаясь.

– Ещё поймёшь. И тебя похожая участь ждёт. Думаешь, сможешь за микроскопом до самой пенсии отсиживаться?

– Не заставишь, – снова помотал головой Паша.

– Я тоже так говорил. Даже работу менял, если от повышения не получалось отвертеться. А всё равно здесь. Одна маленькая проблема, когда оказываешься по эту сторону…

– Ну, давай, накинь ещё ужасов этому дню, чтобы я точно запомнил его до самой деменции.

– Надеюсь, так и будет, – улыбнулся Юра, чуть приподнял руку, точно собирался дирижировать оркестром. Снова поджал плечи, съёжился. Им обоим больше не требовались боевые стойки. – Отсюда я смог помочь уже не пациентам, как это делаешь ты обычно, а врачам. Защитить от разного – от начальства, от пациентов, от крыс и карьеристов. И ты начал делать то же самое. Потому тебе уже не отвертеться.