Андрей Миля – Рассказы. Темнее ночи (страница 33)

Вспомнился сон: танец вокруг костра, золотые волосы в снопах искр, многоликий, точно сам Заступник, пленник. Федор-справник был жаден, но хранил, по своему разумению, верность княгине – и, попав меж жерновов, даже в смерти не выдал тайны…

Все было готово, однако Старший медлил с приказом. Колебался.

«Кто сегодня нам враг? – Ярен посмотрел на разделенный круг Владыки, венчавший церковь. – А есть ли у нас истинный Враг, истинный Владыка? Или же сами себе мы и заступники, и враги… Каждый – каждому и самому себе».

За такие размышления, прознай кто о них, могли и кнутом высечь. Но чем дольше Ярен старался жить без лишних раздумий, тем хуже у него это получалось.

Из дверей показался Сабур и, приложив палец к губам, поманил внутрь. Вид у колдуна был довольный.

Ярен оглянулся на Старшего – тот как будто ничего не замечал – и пошел в церковь.

– Ну? – раздраженно спросил он. Глаза медленно привыкали к полумраку.

– Не серчай, я колдовства не творил. – Сабур говорил очень быстро. Тела лежали подле алтаря, но колдун провел Ярена в угол, где у чана с освященной водой сгрудились дети отца Даниила. – Все здесь пропахло страхом, вот я и подумал – отчего? И отчего эти бесенята с утра до ночи здесь полы намывают – не оттого ли, что тут темно? Ну, гляди!

– Что вы делаете? – крикнул подбежавший отец Даниил. – Не смейте!

Но Сабур, быстрым движением ухватив одну из чумазых дочерей священника за шиворот, уже окунул ее головой в чан.

Через мгновение Сабур разжал хватку: девчонка выскочила и, взвизгнув, спрятала лицо за маленькими кулачками. Но было поздно. Окрашенная сажей вода текла по подбородку, и даже при слабом свете свечи Ярен теперь видел слишком смуглую кожу.

– Вот оно, Ингино отородье. – самодовольно сказал Сабур. – Ведьма сама ее растила, не чаруски! Но с нелюдью якшаться отпускала; а как ведьму убили – малая забоялась, что теперь ее черед… Вот и навела подружек-болотниц: сперва на Олега, а теперь на нас.

Ярен заставил себя выдохнуть. Вода с черных волос девчонки капала на пол. Остальные дети попрятались. Только Глеб держался поблизости, сжимая кочергу.

– Пожалуйста… Она ведь дитя человеческое, малое, неразумное, – прошептал отец Даниил. – Ей нужно жить с людьми… Пусть во грехе зачата и грехом запятнана, но нет в том ее вины. Вера ее душу очистит… Прошу, не губите!

– Это князю решать, – грубо сказал Сабур.

Тощая девчонка, дочь княгини и набакальского посла, украдкой разглядывала Сабура, его смоляные волосы и отливающую бронзой кожу: впервые она видела рядом другого набакла.

– Прошу… Она ведь тебе по крови родня, степняк… Будь милосерд! – Отец Даниил возвысил голос, но так и не решился встать между колдуном и приемной дочерью. – Не ради нас, так простого люда ради… Князь, когда узнает, Ингу и посла казнить велит. Набаклы войной пойдут, сотни сотен погибнут понапрасну.

На древнем барельефе воин и медведица, дети и звереныши замерли в ожидании.

Сабур равнодушно взглянул на священника:

– Не думай, что я упырь какой, отче, но повиснуть за шею из-за чужой глупости ты мне не предлагай. – Он усмехнулся. – Степняки во мне предателя видят, изорцы – врага… Нет для меня своих, кроме отца с матерью! А если Всеволода рассержу – меня казнят, их изгонят. Надо мной закон стоит. Приказ я выполню – и все на том. Об смердах изорских пусть Изорский князь печется. Таков закон… Я… рен?..

С изумлением и ужасом Сабур посмотрел на клинок, вошедший в грудь между пластин доспеха, и замертво рухнул на пол.

Падая, колдун толкнул и опрокинул чан. Кровь лилась из раны и смешивалась с водой. Девчонка завизжала: отец Даниил прижал ее к себе, пряча смуглое лицо в рясе.

Ярен обернулся к дверям.

В проеме застыл Старший. Его темная фигура, лишенная лица, казалась еще одной статуей. Старший по-прежнему колебался; но – было ли то желание Владыки или веление совести – теперь Ярен знал, что должен сделать.

– Возьми девчонку и отнеси к чарускам, – сказал он. – Ей нет теперь места среди людей. А правде нет места в Изоре… Но и ложь не всякая будет хороша. Что так смотришь? Одного сына Всеволод уже потерял удавленным. Что же ему теперь, еще и… – Ярен прикусил язык, – и тебя вешать? Войну с нелюдью развязать, несмышленое дитя казнить – не пойдет это Изору на благо. Уходи!

– Почему?!. – Старший подошел на негнущихся ногах. Трещали под тяжелыми шагами половицы, или же то ломалось что-то у него внутри. Без Сабура нападение на нелюдь теряло смысл. Он был бледен – бледнее священника, бледнее мертвого Богдана, лежавшего у алтаря под строгим взглядом Заступницы-матери. – Нет, Яр. Тебя ведь…

– Уходи, – повторил Ярен. – Я в долгу перед тобой за то, что на службу взял, и буду перед князем вместо тебя держать ответ. Сохраним тайну. Мир сохраним. Олег, будь он жив, так бы и повелел. Спаси девчонку… Себя спаси. А мне теперь все одно жизни не будет. Я своего убил… Не по совести, но по закону ведь Сабур прав был. А кто мы без закона? Поспеши!

Мгновение Старший стоял недвижим, страшен. Затем снял с груди шнур с монетой и бережно положил на опрокинутый чан; а после подхватил с рук священника хнычущую девчонку и бросился к дальним дверям.

– Не этого я хотел, когда забрал ее от Анисьи, – с горечью сказал отец Даниил. – Теперь все зря…

Ярен покачал головой:

– У нее будет другая жизнь, отче. Но жизнь. Небеса жестоки, земля сурова… Все милосердие – в нас. Здесь. – Он стукнул себя кулаком по груди. – Ты дитя пожалел, и чаруски пожалели… Лишь его никто не пожалел. – Ярен заставил себя взглянуть на мертвого колдуна. – Как и он – никого… Ты ведь ученый человек, отец Даниил. Скажи, есть в твоих книгах ответ – для чего мы живем?

– Так угодно Владыке, – сказал священник. – А помыслы его смертным неведомы.

– Вели сыну, чтоб помалкивал. – Ярен указал на колонну, за которой прятался Глеб. – И подтверди на людях, что Старший один в болота пошел, во искупление грехов нечестивого своего подручного. Остальное я сам придумаю.

– Храни тебя Владыка, – прошептал священник.

Ярен примерился и отсек колдуну голову. Все в отряде недолюбливали или открыто ненавидели набакла, и потому готовы были поверить в любую ложь: хоть в его сговор с чарусками, хоть в наложенное на Олега и Богдана проклятие… Поверить или хотя бы сделать вид. Вернуться в Изор и предстать перед Всеволодом, который не был бессмысленно жесток. Лишь кому-то одному предстояло ответить за все.

Ярен потянулся за брошенной Старшим монетой, но, передумав, оставил ее на месте.

С окровавленной саблей в одной руке и отсеченной головой в другой он прошел через темный церковный зал – мимо образов, мимо мертвых товарищей и строгой матери, склонившейся над младенцем, – и вышел на крыльцо к «ястребам» и гребневцам.

– Слушайте меня! – Ярен высоко поднял голову Сабура и встряхнул. Кто-то вскрикнул; все разом обернулись к церкви. – Слушайте меня и примите покаяние мое. По глупости нашей мы были обмануты…

Из церкви вышел отец Даниил и встал сзади.

Ярен говорил; накрапывал дождь, смывая с его рук кровь и господню воду.

Николай бежал. Нагрудник и оружие он бросил у реки. Девчонка больше не хныкала, жалась к нему, как звереныш, до крови впившись ногтями в плечо через рубаху. Лес поглотил их двоих, точно трясина брошенный камень. Под ногами хлюпало…

Гребнево осталось далеко за спиной. Река разделилась на множество ручьев, петлявших по лесу.

– Пришли. – Николай усадил девочку на поросший мхом пенек около торфяного озерца. Раздевшись до пояса, укутал в свою рубаху. – Как тебя звать?

– Каська, – пискнула девчонка, когда он уже отчаялся дождаться ответа.

– А я уж думал, ты говорить не умеешь. – Он через силу улыбнулся. – Скажи, Каська, скоро ли твои подруги-лягушки к нам придут?

Девочка кивнула:

– Скоро.

Николай вскочил, озираясь. Но никого не увидел рядом – только мелькнули в ветвях черные перья. Вороны – не вороны, птицы – не птицы…

– Наблюдает Навь. Слушает, – прошептала девочка. – А ты… Ты плохой человек?

– Плохой. – Николай сел на землю. – Людей не уберег, отцу долг сполна не выплатил… Но тебе вреда не причиню. Одна у нас, Каська, беда: тебе она мать по крови, а мне – мачеха… Обоих нас убить хотела, да не смогла.

– И тебя? – спросила девчонка недоверчиво. – Но ты большой. Сильный.

– А раньше был маленький. Схватили меня за ноги – и разбили голову о печь. – Он коснулся шрама на темени. – Но я выжил; потом отец меня нашел и взял под защиту… А тебя некому защитить было, кроме ведьмы да нелюдей. Теперь вот, я с тобой сижу. Нелюдь та, что за тебя вступилась, брата моего убила; но Олег и тебе был брат! И мы с тобой вроде как не чужие… – Он вздохнул. – Не твоя вина, Кася, что все так плохо вышло. Лучше тебе будет позабыть обо всем.

– И тетку Анисью, и батюшку забыть? И Глеба, и Люда? – Девочка взглянула испуганно. – Не хочу.

– Так нужно, – сказал Николай.

В лесу было тихо, только плескала в озерце вода.

– Нужно, слышите меня?! – Он повысил голос. – Заберите девочку и не отпускайте назад! Ей нельзя к людям. И вам нельзя. Иначе быть беде…

Рядом раздались легкие шаги. Златовласые женщины в сплетенных из тины платьях появлялись из ниоткуда: одна подхватила Каську, и та засмеялась заливисто. Другие окружили Николая: «Идем… идем», – шелестело вокруг. Он послушно встал. Чаруски были прекрасны, от их плавных движений внутри просыпалось влечение – но ни одна девушка не дозволяла к себе прикоснуться. Лишь кружили они вокруг, увлекая к озеру… Навстречу из воды уже поднималась та, что казалась краше прочих, однако красота ее была иной. То была не девица для утехи, но мать; в золоте ее волос блестело серебро.