Андрей Миля – Рассказы. Темнее ночи (страница 35)
Лейпунский пожал плечами.
– Никогда не проверял. Почему бы и нет? Попробуйте. Двадцатое марта уже скоро.
– Попробовать что? Поставить яйцо или… прочитать заклинание?
– Решать вам. Вы обнаружили артефакт.
– А сами попробовать не хотите?
Лейпунский посмотрел на меня умоляюще.
– Послушайте… Я ученый. Для меня тут совсем другой интерес. Кстати, если не возражаете… Я сделал фотокопии. Сам лист вы можете забрать. Только не выкидывайте, ради всего святого, и не кладите под селёдку. Я продолжу работать с ним. Некоторые слова непонятны. Вот тут, кажется, написано «wunsch» – «желание».
– Желание?
– Или «воля». А на сгибе, совсем стёрлось… Как что-то узнаю, позвоню. И вы уж, будьте добры, не теряйтесь.
В тот же вечер я попробовал установить куриное яйцо вертикально. Ничего у меня не вышло. Даже когда я сварил его и повторил эксперимент, яйцо неизменно скатывалось на бок. Я сильно засомневался, что этот фокус можно проделать даже в какой-то особенный день. Тамара смеялась, наблюдая за мной и удерживала себя за живот – в то время она была беременна твоей тётей Риммой.
Наступил март. Газеты писали о происходящих в Чехословакии событиях. Там случился политический кризис. По всей стране бушевали многотысячные митинги и стачки. Министры подавали в отставку. Президент утвердил новый состав правительства, где большинство постов заняли коммунисты. Я читал статьи и вглядывался в лица на фотографиях. Мне казалось, что кто-то из запечатлённых там людей связан с доставшейся мне швейной машинкой. Я надеялся высмотреть в чих-либо глазах страдания об утраченной тайне и обращённую ко мне мольбу – вернуть листок. Но. Разумеется, ничего подобного на лицах чехословацких трудящихся не находил.
Накануне дня весеннего равноденствия Тамара легла в роддом – всё предвещало, что она вот-вот разродится. Её поместили в знаменитый тогда роддом № 11 имени Клары Цеткин, находящийся в бывшем здании Морозовской богадельни на Шелапутинском переулке. Утром, когда твоя тётя Римма появилась на свет, я возобновил попытки установить яйцо. Запершись в мастерской, около часа пробовал поймать равновесие желтка, менял поверхности и яйца, подставлял и убирал мелкие предметы, пока, наконец, у меня не получилось. Яйцо встало вертикально и падать не собиралось. Несколько раз повторив эксперимент, я до того наловчился, что удачно поставил яйцо даже на острый конец. Закралось убеждение, что дело вовсе не в каком-то особенном дне, а в моих руках, много лет ремонтировавших мелкие предметы. Тем не менее в комментариях говорилось об этом полдне. Я решил не дожидаться следующего года, достал листок с заклинанием, сверился с написанной Лейпунским транскрипцией и прочитал всё вслух. Ничего не произошло. В мастерской тикали часы, с улицы доносился шум проезжающего троллейбуса. Некоторое время я с волнением ожидал – сам не знаю, чего – затем отправился проведать супругу.
Известие о рождении дочки заняло все мои помыслы. Я готовился к выписке Тамары, принимал подарки от родных и соседей. Мастерскую закрыл на несколько дней, повесив на дверь соответствующее объявление. Когда дочка появилась дома, я удивился: насколько она тихая. Римма почти не плакала и не кричала, хлопала своими ресничками, вертела кулачками, когда не была запелёната. Не то что твоя мама – та орала и ревела по-видимому за двоих.
Когда первые хлопоты улеглись, я отправился в мастерскую. И сразу почувствовал неладное. Дверь открывали без меня – я заметил это по небольшой щели на нижней петле. Кто это мог сделать? Запасные ключи хранились у меня в квартире, в домоуправлении и в самой мастерской. Отворив дверь, я вошёл внутрь и увидел мужчину, сидящего при свете настольной лампы – моего брата Роберта, пропавшего четырнадцать лет назад. Мы были близнецами, и даже за много лет абсолютное сходство между нами не пропало. Я словно встретил самого себя. К тому же на Роберте была моя рабочая одежда, до этого хранящаяся в шкафу – брюки, рубашка, халат и тапочки.
– Роберт?
Он поднялся, обошёл стол и обнял меня. Ощущая тепло ладоней на спине, я едва не заплакал. Мы были очень близки, как и все двойняшки. Полжизни провели вместе, а если расставались – чувствовали себя бесполезными, как правый башмак без левого. Однажды Роберт начал курить, но спустя месяц, понял, что я не поддержу дурной привычки, и перестал. Даже влюбляться в девчонок у нас толком не выходило. Должно быть нам требовались такие же идентичные двойняшки, чтобы быть равными во всём.
– Роберт, как ты здесь оказался? – я намеревался спросить о другом – как ты оказался жив? – но не решился.
Он отстранился и, удерживая меня за плечи, оглядел.
– И сам не знаю. Что-то с памятью… Просто сидел здесь и понял… что всё это твоё. Так хорошо на душе стало!
Когда Роберт пропал, нам едва исполнилось пятнадцать. В те годы мы жили с бабкой в сибирском посёлке Тельма (нашего деда направили туда для восстановления сгоревшей суконной фабрики, там в Тельме он и скончался). Роберт зачем-то пошёл в лес без меня. И не вернулся. Его искали более недели. Прочесали окрестные места. Осмотрели овраги и заводи Тельминки. Всё напрасно. В Сибири с мальчишкой могло случиться что угодно. Его мог задрать медведь, он мог навечно заплутать в тайге или сгинуть в коварных течениях Ангары. Он мог угодить под нож беглого зэка. Официально Роберта объявили пропавшим без вести, хотя мало кто сомневался в его гибели.
Меня до того потрясло исчезновение брата, что я и сам готов был броситься в Ангару. Приехавший отец сразу же вернул меня в столицу, чтоб сменить обстановку. Потом началась война, и ужасающих событий стало до того много, что о своей семейной утрате мы почти и не думали.
И вот Роберт снова стоял передо мной.
– Что ты помнишь? – накинулся я на него. – Помнишь, как пропал? Где был всё это время?
Роберт нахмурился. Эту складку на лбу я помнил с детства… и много раз видел её в зеркале.
– Всё будто в тумане. Помню: плыл по реке, меня спасли какие-то люди в лодке. Затем, как будто больничная палата… Теперь я здесь… каким-то образом…
Конечно я не стал говорить ему о прочитанном заклинании. Во всём этом скрывалось что-то страшное. Да и доказательств у меня не было. Что если он и в самом деле провёл полжизни в какой-нибудь психиатрической лечебнице, а затем память к нему вернулась?
– Знаешь, что родители погибли? – спросил я.
– Кажется, знаю… – пробормотал он и неожиданно добавил: – Ходить трудно. У тебя найдётся запасная трость?
– Конечно, она дома. Для тебя у меня всё что хочешь найдётся.
Мы рассмеялись, словно вспомнили какую-то шутку, и долго не могли успокоиться.
Далее я представил Роберта Тамаре и сам не заметил, как начал врать: рассказал про его многолетнюю амнезию, содержание в психбольнице и внезапное выздоровление. Роберт не возражал, и это молчаливое согласие окончательно обратило предположение в реальность. Иногда удивляешься, насколько легко человек убеждает себя и окружающих в желаемом.
Легенда о лечебнице послужила в дальнейшем при легитимизации его появления. В семейных документах отыскалось свидетельство о рождении, справки из школы, постановление суда о пропаже без вести. Главным подтверждением личности брата являлось наше с ним сходство, оно убеждало любого чиновника.
Небольшие проблемы возникли у Роберта с военкоматом. Там проверяли не дезертировал ли он во время войны, не попадал ли в плен и не жил ли на оккупированной территории. Но поскольку брат, как и я, был с рождения колченогим и не подлежал военной службе, от него вскоре отстали, выдав необходимые справки. Что касается психиатрической лечебницы – в Иркутск отправили какой-то запрос, который навечно затерялся в бюрократических лабиринтах. В то время все кого-то искали, восстанавливали документы. Вернувшиеся без вести пропавшие, считающиеся по ошибке мёртвыми, лишившиеся памяти или рассудка после контузии, – таким просто не было числа. Насколько во время войны легко было потеряться, настолько же легко можно было появиться и прижиться в послевоенной неразберихе.
Мы выхлопотали Роберту угол в нашей коммуналке. Я пристроил его помощником в мастерскую и обучал всему, чем овладел за последние годы. Он удивительно быстро всё осваивал, и это меня несколько удивляло и даже обижало: мне-то в своё время требовались изрядные усилия, чтоб всему научиться, а Роберту словно доставалось даром. Не иначе и тут дело не обходилось без какого-то волшебства.
Однажды в мастерскую позвонил Лейпунский.
– Слышал, у вас произошла радость – объявился пропавший брат, – сказал он. – Поздравляю… Должно быть ваше желание исполнилось?
– Что вы имеете в виду?
– Вы и сами знаете. То заклинание… оно по всей видимости сработало.
Отчего-то меня это рассердило.
– А ещё говорили, что учёный! – с укором сказал я в трубку. – Звоните с какой-то ерундой. Я конечно рад возращению брата, но слишком уж об этом не мечтал – всё давно осталось в прошлом. Да и не читал я никакого заклинания.
– Что ж, мои поздравления, – пробормотал он и отключился.
Жизнь в стране налаживалась. В магазинах снижались цены, появлялись отсутствующие за двадцать лет товары. В столице возводили новые жилые массивы, где обязательно имелась школа, почта, больница, столовая и детский сад. И меня вскоре должны были перевести из подвала в новый Дом быта, строящийся в пяти минутах ходьбы от нашей коммуналки.