Андрей Миля – Рассказы. Темнее ночи (страница 32)

– Хватит!.. – Старший ударил по столешнице. – Следи за языком, а то лишишься.

– Дело ваше правое: негоже людям рядом с обнаглевшей нелюдью жить, – подвел черту отец Даниил. – Не сейчас, так позже пришлось бы войной на них идти, чтоб соваться впредь не смели к нам. А княгине да князю лишь Владыка небесный судья. Правильно говорю, Ястреб?

Он взглянул на Старшего, да так и застыл, словно глубоко задумавшись над чем-то. Старший молчал, поглаживая на груди Всеволодову монету, и вдруг – Ярен не поверил глазам своим – потупил взгляд.

– Решено, – буркнул Старший, ни на кого не глядя. – Завтра порешим тварей. Сможешь их отыскать, Сабур?

– Если прежде они нас не найдут, – сказал колдун. – Вели всем, чтоб ночью со двора ни ногой. Я и сам скажу, но кто меня послушает?

– Жалуешься? – недобро спросил Старший. Он охотно излил бы на набакла накопившийся гнев, который не смел обрушить на священника. Но Сабур промолчал. Суженные глаза его были глубоки и пусты, как небо над набакальской степью; отраженной свечой плясали в них огоньки костров.

– Пройдите с моими людьми по дворам, – обратился Старший к отцу Даниилу. – Нужно собрать всех крепких мужчин, с любым оружием, чтобы с рассветом явились к церкви. Дело богоудное, вот и поможете.

Три часа кряду Ярен спрашивал, отвечал, отдавал приказы. Разговоры с гребневцами оставляли во рту привкус горечи. Люди, памятуя о судьбе справника, не смели роптать, но страх и неприязнь пропитали воздух.

– Слыхал я от матушки, чаруски днем – обычные девицы, – почесав в затылке, заявил Митяй, младший из двух гребневских кузнецов. – Так что же мы, баб рубать будем?

– А душить мальцов твоих придут – станешь под юбку заглядывать, баба заявилась или кто? – одернул кузнеца Ярен.

То, что девы-лягушки могли выглядеть точь-в-точь как обычные девицы, тревожило и его. Иные женщины по уму и хитрости своей стоили десяти мужчин, однако воевать с ними Ярену прежде не приходилось, и он бы немало отдал, чтобы не пришлось и впредь.

Гребневцы – те бы вовсе предпочли забыть обо всем. Но кто смел осудить их за малодушие?

В дом справника Ярен вернулся на закате. Старший уже лег и велел не тревожить. Сабур навел защитные чары, Богдан поставил часовых – вся работа была сделана.

Сам ветеран сидел на лавке у стены. Изящная фарфоровая чашка в его жилистой руке смотрелась нелепо, а чай в ней, против ястребова закона, был изрядно разбавлен брагой: хмелем разило за три шага.

– Старшему доложишь или голову отсечешь, Яр? – Богдан, завидев его, только ухмыльнулся. – Или со мной выпьешь?

– Сам докладывай. – Ярена больно резанула обида: за себя, вынужденного исполнять долг палача, за отряд, все чаще служивший орудием для козней, за Старшего, неспособного помешать несправедливости.

Он развернулся и хотел уйти в дом, но Богдан окликнул:

– Погоди! – Ветеран подвинулся, освободив место. – Не злись, сядь.

Ярен сплюнул в сухую траву, вернулся и сел.

– Так-то. – Богдан улыбнулся ему, теперь уже безо всякой насмешки. – Посиди, Яр, отдохни. Довольно тебе закон сегодня сторожить: не пропадет он, закон.

– Это мы без него пропадем. – Ярен принял чашку из рук Богдана и пригубил, вкус оказался неприятный, кисло-горький. – Простой люд уже в нас разбойников видит.

– Что с того? Двуликий Заступник – он, если отца Даниила послушать, и жертва, и разбойник; и охотник, и дичь, – тихо сказал Богдан. – И повелитель, и слуга. Князь правит смердами, но и сам служит смердам, держа за них перед Владыкой небесным ответ. Удобна князьям такая вера! И нам удобна.

– Ты прав, а все одно зло берет. – Ярен отхлебнул еще, чувствуя, как понемногу начинает отпускать. – Думаешь, все взаправду тут случилось так, как священник говорит? Сабур чарусок близко чует – но болота отсюда в десяти верстах… Отчего бы нелюдям вокруг Гребнева крутиться, княжича тут поджидать? Ходят вокруг, но сельчан не трогают. Только заезжих.

– От века здесь нелюдь знать о себе не давала, мирно жили. – Богдан нахмурился. – Зря Николай сразу затеял сечу. Надо бы еще поспрашивать, посмотреть. Потом-то возврата к миру не будет.

– Старший сам на себя не похож, с тех пор как тело Олега увидел, – сказал Ярен. – Он княжича сызмальства знал; любил, как младшего брата…

Богдан взглянул многозначительно. Ярен открыл было рот, чтобы задать прямой вопрос, – и захлопнул.

Слухи про Старшего ходили всякие, но о некоторых из них лучше было помалкивать.

– Пойду я. – Ярен встал. – Спасибо!

Богдан только хмыкнул, отхлебнув бражки.

Ярен вернулся в дом, растянулся на хозяйском матрасе и почти сразу уснул.

Сон пришел глубокий, но муторный: в платье цвета болотной тины танцевала вокруг костра княгиня Инга; распущенные волосы на ее голове извивались, собирались вместо косы в тугие кольца. «Змея подколодная», – говорил Филимон, и Старший велел его казнить, но едва Ярен заносил саблю, на месте Филимона оказывался Федор-справник и кричал: «Стыд, позор!».

Проснулся Ярен от шума за окном. На ходу перепоясываясь саблей, вышел во двор. Уже светало, у ворот собралось полдюжины «ястребов».

– Что тут? – спросил он охриплым со сна голосом. Предчувствие беды превратилось в полную уверенность в ней.

Люди молча расступились.

Филимон лежал в трех шагах за воротами, с посиневшим лицом и красной полосой на шее. Подальше, на углу, стояли Старший и Сабур, у ног их распростерлось еще одно тело.

– Гнев господень, как же… – прошептал Ярен, подойдя. Удавкой Богдану отрезало пальцы на обеих – родной и деревянной – руках. Но лицо ветерана было почти не обезображено удушением; будто спал он не смертным сном, а самым обыкновенным. Распахнутые глаза смотрели в небо.

Догадаться о том, как все случилось, было не сложно. Стоя в свою очередь на часах, Богдан нарушил приказ и вышел за ограду. Филимон отправился за ним и тоже далеко не ушел… Но зачем?

Для такой глупости должна была быть веская причина.

– Сильно вчера напились? – отрывисто спросил Старший. – Не отнекивайся, люди видели.

– Да мы не прятались и, считай, не пили, – сказал Ярен. – Но даже во хмелю он был осторожнее любого из нас. Все знают.

Старший сжимал и разжимал кулаки.

– Знаю, – сказал он не глядя. – Как закончим – по закону за пирушку ответишь, Ярен. Ибо кто мы без закона?

Сабур топтался рядом, попеременно глядя то на Старшего, то на тело.

– Прикажи! – с нажимом попросил он. – Разреши провести допрос. Богдан все одно мертвый. А других спасешь… Отдай приказ!

Старший развернулся и, ухватив колдуна за ворот, одной рукой приподнял над землей:

– Даже думать о том не смей! Набакальский выродок! – С чудовищной силой он швырнул Сабура оземь.

– Отдай приказ! – Колдун, не пытаясь встать, взглянул на Старшего снизу вверх. – Если всю правду не вызнаем – плохо кончим: не болотницы порешат, так у Всеволода впадем в немилость. Разреши…

– Нет! Попробуешь еще раз скверной моих людей, живых или мертвых, замарать – сам тебя убью. – Старший сплюнул в грязь.

И ушел.

Сабур поднялся, отряхиваясь; в поисках поддержки посмотрел на Ярена – но тот отвел взгляд, опустившись на колени около тела.

– Прими, Заступник, душу в чертог небесный, – прошептал он и закрыл мертвецу глаза. – Прощай, друг.

Тишина рассветных сумерек саваном лежала над Гребневом. На пожухлой траве блестела роса.

– Ты же понимаешь, Ярен. – Голос Сабура звучал просительно, почти жалко. – Ложь и тайны повсюду! Не вошли бы чаруски в село, если б не зазывали их сюда. Знаю, ты отомстить хочешь. Но нельзя… Правды за нами нет, потому и удачи нам в бою не будет.

– Ты приказ слышал, – сказал Ярен. – Найдем чарусок – у них и спросим, кто зазвал.

– В ловушку попадем.

– Так наколдуй, чтоб не попали! – рявкнул Ярен. Степняк боялся. Сильно боялся. – Не больно-то много пока от тебя проку! Иди, позови кого в помощь: отнесем убитых в церковь. Не здесь же им оставаться.

Когда Ярен, спустя час, снова пришел к церкви, во дворе уже собирались люди. Был на месте и Старший: разговаривал с мужиками, проверял их нехитрое оружие – с собой приносили кто острогу, кто топор, кто вилы.

Смердела прикрытая рогожкой ведьма Анисья и ее незадачливые убийцы: Старший позабыл приказать их закопать, а без дозволения никто не осмелился. Богдан и Филимон лежали в церкви. Сабур остался подле них и с тех пор не выходил. Но не ворожил. Просто сидел и смотрел.

– Может, уверует, – буркнул Ярен в ответ на протесты отца Даниила и выгонять набакла не стал. Вдруг тот мог что-то вызнать, не воскрешая покойников?

Небо затягивало тучами, и такая же хмарь лежала на лицах. Гребневцы шепотом пересказывали друг другу правду и выдумки о ночном убийстве, встревоженно переглядывались.

Старший походил к каждому, говорил, как он умел – горячо и строго, – и страх на лицах сменялся решимостью. Не слишком, впрочем, твердой.

С тревогой Ярен взглянул на церковь.

Сейчас, меряя шагами двор, он сам себя не понимал. Всем существом он желал, чтоб мир вновь стал понятен и прост, желал отплатить нелюди сторицей. Но что-то мешало: неясная, нехорошая мыслишка засела, как заноза.

Богдана не смогли бы выманить со двора обманом, женскими прелестями или золотом… Почему старый «ястреб» ушел, если не потому, что вопреки приказу Старшего надеялся решить все без резни? Что заметил единственным глазом, чего не видели остальные? Не отмщения требовала его душа, иного… Не войны искал для Изора Олег, но порядка и справедливости.