Андрей Миля – Рассказы. Темнее ночи (страница 31)
Владыку небесного иначе называли двуликим Заступником. Волю его, пронизывающую все сущее, мастера воплощали во множестве сюжетов: отец, наставляющий сына, луна и солнце, охотник и олень… В Гребневе отец Даниил и его предшественники собрали немало образов; одни были неумело намалеваны или вырезаны на досках, другие начертаны уверенной рукой. У самого алтаря стояла искусно исполненная статуя – мать, склонившаяся над младенцем. Княжеский дар. Довольно двусмысленный, если учесть все обстоятельства: благодарность или укор? В чертах женщины не было любви и материнского тепла, только строгость и скорбь. Тонкие, чуть согнутые пальцы устремились к детскому лицу, точно птичьи когти…
Ярен вздрогнул и отошел, продолжая шептать молитву. Но привычные слова не согревали душу, не разгоняли дурных предчувствий. А ведь то был дорогой его сердцу образ.
Был и другой – воина-старца, борющегося с медведицей.
Тут он висел в самом темном углу, у чана с освященной водой. Ярен высоко поднял свечу, разглядывая старинный барельеф: старца тянули назад, за рубаху, внучка и внук, а позади зверя выглядывали из-за пней медвежата.
– Воевода, тебя там кличут! – Подошедший со спины Глеб вновь заставил Ярена вздрогнуть. Звонкий мальчишеский голос отражался от стен и будто доносился из деревянного леса.
– Иду. Хорошенько уберитесь тут. – Ярен поклонился ликам, последний раз окинул взглядом темный зал и вышел.
Снаружи солнце больно резануло по глазам. Посреди двора священник, отец Даниил, спорил со Старшим.
– Это непозволительно, даже вам! – Негромкий голос отца Даниила был тверд. – Нельзя тревожить усопшего… Князь вам такую скверну творить дозволения не давал!
– Не принявший веры младенец – все равно что кутенок. Нет в том скверны! – Старший возвышался над священником на полголовы; длинный шрам на его безбородом лице налился кровью. – Говори прямо: почему не хочешь, чтобы я правду знал?!
– Не по-людски то, что ты задумал, – да кого хошь спроси! – Священник всплеснул руками. – Сам пожалеешь потом…
Ярен стоял, растерянный, на церковном крыльце. «Ястребы» топтались рядом; вид был у кого изумленный, у кого сердитый.
– Нет бы этих зарыть, – Филимон бросил короткий взгляд на носилки, – так Старший еще младенца откопать собрался. Опять степняк ему дерьма в уши налил.
– Старшему виднее, что делать! – Оборвал Филимона Ярен. Встретился взглядом с Сабуром, тот пожал плечами – мол, если чего и говорил, то все равно решение за Старшим.
– Да зачем это надо?! – Филимон скривился. – Мы не гнусь какая, чтоб в костях копаться.
– Верно… не по-людски… – раздались возгласы.
– Еще бы у князя повыспрашивали – что да зачем! – Ярен спрыгнул с крыльца и положил ладонь на рукоять сабли. Он догадывался, что хотел проверить Старший, но говорить о том вслух не мог. – Вы ястребов закон знаете. Кто собрался приказа ослушаться – выходи вперед!
– Что, и меня убьешь? – Филимон занес ногу для рокового шага. Но тотчас полетел оземь: кулак Богдана обрушился на его скулу.
– Окстись, дурень! – Богдан взглянул зло. – Голова у тебя пустая, ее отсечь – и то не помрешь.
– Надо будет, убью, – с ледяным спокойствием подтвердил Ярен, хотя внутри все клокотало. – Закон есть закон.
– Закон есть закон. Будет приказ – выполню. – Филимон сел, утирая рукавом кровь. – Да только дурное это дело. Отче Даниил правильно говорит.
Священник и Старший уже закончили спор и наблюдали за вспыхнувшей ссорой.
– Скверны боишься – так никто тебя не неволит, – с неожиданной мягкостью сказал Старший. – Я сам. Ярен, Богдан, Сабур – со мной, поможете…
Только выйдя следом за Старшим с церковного двора, Ярен перевел дух. Рубаха под нагрудником вся пропиталась потом.
На широких улицах Гребнева было пусто; люди прислушались к наказу Старшего и разошлись по домам. Ярен, закинув две лопаты и кирку на плечо, замыкал процессию; Старший широким шагом шел первым, Сабур с Богданом – за ним, а священник брел следом, понуро опустив голову. Ярен, не таясь, разглядывал его: невысокий, жилистый, с молодым лицом, но густой сединой в клочковатой бороде, одетый в латаную рясу – отец Даниил казался человеком добросердечным и безобидным. Руки его заскорузли от работы по хозяйству, а проницательный взгляд от корпения над книгами утратил зоркость, отчего священник сильно щурился, и даже спотыкался порой; или же то происходило от волнения?
Он молчал до самого погоста. Даже когда дошли до тесаного камня за кладбищенской оградой – молчал.
Выцветшее небо, грязь на дороге, пожухлая трава и прелая листва, неприбранные могилы – все навевало тоску. На памятных столбах на погосте сидели вороны: Ярен насчитал шестнадцать.
– Повтори то, что ты мне час назад сказал, – велел Старший Сабуру.
– Смерть к тому, кто схоронен здесь, с железом и колдовством пришла, – сказал колдун.
– Не слишком-то похоже на мертворожденного младенца, отец Даниил. – Старший взял кирку. – Придется поглядеть, кто там.
Одним взмахом он загнал кирку под надгробие; железо загремело о камень.
– Стойте! – сдался священник. – Прошу. Не троньте могилу. Я все расскажу… Если люди узнают, совсем худо будет. Степняк верно говорит: смерть от чар и железа… Поросенок тут лежит. Анисья, пусть смилостивится над ней Владыка, морок навела, чтоб на младенчика походил, и заколола…
– А младенец где? – Старший оперся на кирку.
Отец Даниил взглянул обреченно:
– Нарушила Анисья слово. Ведьма – а не захотела невинную душу губить и в топи младенца отнесла… Я все расскажу. Только идемте назад, пока люди чего не подумали.
– Так бы сразу, – сказал Старший.
Сабур присыпал след от кирки землей, полил водой из фляги и прошептал что-то на своем.
– Тревожить зазря негоже, – объяснил он.
Человек или скотина – для набаклов, по их вере, разницы не было.
– Федор правду знал, – рассказывал получасом позже отец Даниил в доме справника. Пили заваренный Богданом крепкий, до черноты, чай, казавшийся Ярену безвкусным.
– Инга, помилуй, Заступник, ее душу, щедро ему заплатила, чтоб он ведьму подговорил… – лился мягкий голос священника. – А я уж что знаю – то услыхал от Анисьи, когда та за помощью ко мне пришла. Дитё во грехе зачала Инга от набакальского посланника. Боялась княгиня: едва Всеволод младенца увидит, все разом поймет. – Священник покосился на Сабура, унаследовавшего от отца-набакла смуглую кожу и смоляно-черные волосы. – И решила взять на себя грех еще больший… Анисья помогла ей на месяц раньше срока от бремени разрешиться, но Владыке угодно было, чтобы дите живое родилось. Ведьма сама-то бездетная, поглядела на младенца – и не поднялась рука. Снесла к чарускам на воспитание; может, и по крови с нелюдью она была в родстве, наша Анисья-то… Федор неладное заподозрил и, как князь уехал, давай выспрашивать. Дюже он зол был, когда про обман узнал… Время прошло – и жадность его заела: выслужиться решил, сообщил княгине. А та душегубов прислала. Посланцы ведьму замучили, но и сами не ушли… Она их потравить успела или то болотный народец отомстил – знать не могу, я всех троих уже мертвыми нашел. – Отец Даниил вздохнул. – Мстит теперь нелюдь всем княжьим людям: злоба их велика.
«Или страх, что дитя заберут и сгубят, – подумал Ярен. – Нелюдь – а иной раз человечнее людей. Инга, ну змея!»
– Так это ты могилу в лесу вырыл? – спросил у священника Старший.
Отец Даниил кивнул. Помолчали.
– Хочешь – пореши меня, проверь, что не вру, Владыка простит. – Отец Даниил взглянул Старшему в глаза. Сабура он предпочитал не замечать. – О малом прошу – под образами колдовства не позволяй больше творить. И о сиротах моих позаботься: одной матушке всех не поднять.
– Ты меня обмануть пытался. Но я не лиходей какой, чтоб доброму человеку голову рубить за то, что он дитя пожалел… – Старший посмотрел строго; и все же Ярен готов был поклясться – во взгляде его тоже проступила обреченность. – Дурную тайну ты хранил, отче. Храни и дальше. Как Федор покойный: помрешь – и то лишнего не болтай. А болота от нелюди мы очистим. Отомстим за Олега! И Всеволода тем успокоим. Соберем мужиков в помощь – завтра же и очистим.
– Если сдюжим. – Сабур вертел в руках трубку, по комнате тянулся горький запашок. – Одних убьем – другие мстить явятся. А нелюдь на своей земле сильна, каждая травинка за нее.
– Многие полягут, – заметил Богдан.
– Будет на то воля Владыки, справимся. – Отец Даниил, успокоившись, отхлебнул чаю. – Дело небесам угодное!
Приставленное к стене блюдо, на котором накануне лежала голова справника, сейчас отражало лицо священника, точно зеркало. Прямо над блюдом с рисованного образа взирал двуликий Заступник глазами пастуха и агнца. Но среди могучих елей за спиной пастуха таилось неведомое…
– Ну а ты что думаешь, Ярен? – спросил Старший с непонятной злостью. – Сидишь, как воды в рот набрал.
Ярен предпочел бы молчать и дальше, но не посмел.
– Столькие уже за чужой грех головы сложили, что тошно, – сказал он.
Князь послал «ястребов» разузнать правду и покарать убийц. Но, ради себя самого и мира в Изоре, – правды Всеволод узнать был не должен. Слишком любил старый князь неверную жену; слишком многое в Изоре было сплетено ловкими Ингиными руками, хоть и давно не покидала она крепости… Разлад грозил смутой.
– Горячность до добра не доводит. Как и шалости бабьи. – Богдан, наблюдавший за улицей через щель в ставнях, отвернулся от окна. – Высечь бы дуру…