Андрей Миля – Рассказы. Темнее ночи (страница 30)

Паренька в самом деле послал Сабур, в этом Ярен не сомневался. Но что мог отыскать тут колдун, зачем свернул в сторону от намеченного маршрута?

Если сгинут они здесь – скоро ли их хватятся?

Ярен шел, прислушиваясь, и с тревогой думал – не было ли ошибкой довериться колдуну? Сабур стал «ястребом» за право жить на изорской земле. Однако времена менялись… Всеволод старел. Земли князя Ждана тоже славились богатством, а у степняков могло сыскаться выгодное предложение для изгнанных когда-то родичей.

Густые ветви елей смыкались над головой, солнце едва проникало в чащобу. Доброе место для ночного хищника, для человека – дурное… Ярен проверил, легко ли выходит из ножен сабля.

Колдун вместе с Богданом поджидал на небольшой полянке и, вместо объяснений, указал кивком на что-то во мху.

Сперва Ярен заметил лишь кольцо старых, растрескавшихся, желтых мухоморов. И только потом понял, что земля рядом просела необычно. Маленькими, глубоко утопшими во мху камнями был выложен круг, разделенный пополам – знак истинного Владыки.

– Сабур чует мертвечину, – сказал Богдан за колдуна. – Могила эта свежая, не больше года. Но справник о ней ни словом не обмолвился.

Ярен посмотрел на могилу, на остальных.

– Проводи мальца до Гребнева и доложи обо всем Старшему, – приказал он Филимону. – Все равно лопаты нужны – не саблями же будем копать?

Следующий час прошел в ожидании и неприятных хлопотах.

Филимон пригнал в лес четверых мужиков с инструментами. Гребневцы божились, что про могилу знать не знают и в места эти никто из села не ходит. Но даже расскажи они что-то – веры им было бы мало…

Сабур, не вызывавшийся помогать, стоял в стороне и раскуривал вонючую костяную трубку. Мужики копали неохотно, вздрагивали от каждого шороха; Ярен потерял терпение и сам взялся за лопату.

– Тебе бы хозяйство, жену с ребятишками, – сказал Богдан, наблюдая, как он споро разбрасывает землю. – А не головы сечь.

– Мне бы один глаз да одну руку, как у тебя, – глядишь, и остался бы на хозяйстве, – зло отшутился Ярен. Когда-то у него был дом, была и невеста: воспоминания эти он хранил за семью замками.

– Жалеешь, что убил тогда? – спросил Богдан, знавший, как Ярен попал в отряд; иногда казалось – он все про всех знал. Ярен взглянул на него с недоумением, но калека-ветеран не шутил. Искренне любопытствовал.

– Раньше жалел. Теперь нет. – Ярен отвернулся и рубанул по тонкому корню лопатой. – Насмотрелся на мразоту всякую – и повывелась жалость, что к покойнику, что к себе.

Яма оказалась глубокой, а тела в богатой торфом земле сохранились неплохо: двое мужчин в дорожных кожаных плащах и одна по-деревенски одетая баба.

– Сможешь разбудить? – спросил Ярен Сабура, но колдун покачал головой: старая смерть надежно хранила тайны.

Замотав лицо и натянув перчатки, Ярен осмотрел мертвецов. Платье на женщине было изорвано еще при ее жизни, или пока тело тащили через лес; кровоподтеки на плечах и бедрах там, где сохранилась кожа, и переломанные кости заставляли думать, что смерть ее не была быстрой и легкой. У мужчин видимых ран не было, но воротники растерли осклизлую плоть на шеях, возможно скрыв следы от удавок.

Преодолевая брезгливость, Ярен стал обшаривать одежду – и наткнулся в потайном кармане на железный кругляш. Такой же нашелся и у второго мертвеца: полтинник с двойным княжеским вензелем на оборотной стороне.

Ярен заскрипел зубами: «Ястребов» не предупреждали, что недавно в Гребнево уже направляли княжеских порученцев.

– Вяжите носилки, – приказал он мужикам. – Поднимем всех троих в село. Глядишь, на сходе память проснется.

– А ежели нет – так тут уже готовая могила есть. – Богдан сощурил глаз, глядя на сбледнувших гребневцев. – Свезло вам, что Николай наш человек не злой: не прикажет в научение другим все село сжечь. Но если он тут не управится – Всеволод сыщет, кого еще послать. И тогда уж сосед и за соседа, и за проезжего ответит. Смекаете, молчуны?

«Молчуны» смекали и споро принялись за дело, хотя от запаха и вида расползающихся тел каждый хоть раз отбежал опорожнить желудок.

Когда носилки с мертвецами установили перед церковью, Старший уже согнал во двор народ.

Отец Даниил, гребневский священник, с расстроенным видом наблюдал за происходящим с церковного крыльца. Из-за его спины выглядывал то Глеб, то еще какой-нибудь из малых: с виду все они, тощие и чумазые, походили друг на друга.

Люди подходили к носилкам, зажимая носы, качали головами и отходили.

– Ближе! – прикрикнул Старший. – Или вас сечь надо, чтобы развязать языки?!

– Дозволь мне, – обратился к нему Богдан и, получив согласие, вышел вперед. – Боитесь нас, разумники?

Толпа безмолвствовала.

– Но с нами можно по-хорошему, – добродушно ухмыльнулся Богдан. – Кто мертвяков опознает – тому червонец, а если расскажет, когда их живыми видел, – еще пятак!

Старшего перекосило, но, разрешив Богдану говорить, забрать слово назад он не мог.

Подкуп сработал, первая же старуха, склонясь над телами, прошепелявила:

– Так то ж Анисья-ведунья! То-то я гляжу – и платьишко будто ее…

– А с ней, верно, государевы люди, – заторопился сказать сухой мужичок, росточком ниже старухи: муж ее или сын. – Те самые, что уважить дитятю ездили.

«Мертворожденный Ингин младенец!» – понял Ярен, досадуя на себя, что не вспомнил раньше. Похоронить несчастное дитя, не испившее воды истинного Владыки, в княжеской усыпальнице Всеволод не мог. Но где-то ведь останки схоронили! Где-то здесь, в Гребневе.

– И про Анисью пришлые выспрашивали, – крикнули из толпы.

– Федор Афанасьич брехал, в стольный град ее забрали, чтобы лекаркой при княгине служила, – сказал мужичок, поджав губы. – А оно вона как, значит…

– Рассказывай по порядку, – рыкнул Старший. – Когда дело было?

– Да в аккурат перед Солнцестоянием…

В аккурат перед Солнцестоянием приехали в Гребнево двое хмурых мужчин с княжескими печатями. Поклонились холмику, тесаным камнем украшенному, и оставили дары, а после выспросили у баб, где живет Анисья, знахарка, стараниями которой княгиня Инга от родильной горячки не померла. Отблагодарить хотели – так они сказали.

Отшельничала ведунья недалече от Гребнева, в лесу. Тем же вечером чужаки выехали к Анисье – и больше их не видели. Скоро выяснилось, что пропала и сама Анисья. Никто ее не искал: объяснение справника казалось убедительным. Да и как тут сыщешь, не гонца же в Изор засылать?

В Гребневе не любили думать о плохом. Пропала и пропала, сама о себе позаботится.

А княжич перед тем, как лагерь разбить, тоже могильному камню поклониться заезжал…

– Откуда деньги возьмешь? – шепотом спросил Ярен у Богдана. Селяне посматривали с ожиданием.

– У справника в ларце одолжу: чай, не обидится. Много у них с вдовушкой монет. – Богдан усмехнулся. – Яр, а ты покойников наших встречал в Изоре или еще где?

Ярен покачал головой:

– А ты?

– И я нет. – Прищур Богдана стал злее. – И Николай – нет, я спрашивал. Интересные нам попались покойнички.

Знать каждого, кто состоял тайно на службе у Всеволода, не мог даже Старший, но командиру и ветеранам-«ястребам» случалось дела вести со многими.

– Думаешь… – начал Ярен, но Богдан перебил.

– Пусть Старший думает. Наше с тобой дело – саблями махать.

Ярен, кивнув, отошел. От смрада ком стоял в горле.

Покойники с печатями могли быть порученцами не Всеволода, а княгини Инги. Посланными втайне от мужа. Ничего хорошего это не сулило.

– Расходитесь по домам! – зычным голосом приказал гребневцам Старший. – Службы вечерней в церкви сегодня не будет.

Люди расходились, судача между собой об Анисье и оглядываясь на священника.

– Погоди-ка, мать. – Ярен придержал разговорчивую старуху. – Припомни: давненько Федор Афанасьич, покойник, богачом заделался? Отчего на мздоимца не жаловались?

– Годков шесть прошло с того; точно уж и не помню. – Старуха зыркнула на Ярена из-под седых бровей. – Никогда Федька-ловкач не бедствовал, но и нас не обижал, не хуже других был. Неча напраслину на него возводить! Убивцев ло́вите – но сами убивцы, да над покойниками еще глумитесь… пощади, Заступник, души ваши черные…

Ярен вспомнил голосящую голову, брошенный шатер и ощутил незримую тяжесть сабли в руке.

– Владыка небесный без твоих молитв рассудит, кого карать, кого миловать, – резко сказал он. – Ступай, мать, и чтоб в ночи на улицу – ни ногой.

– Да уж больно надо. – Старуха засеменила прочь.

Не желая больше глядеть ни на гребневцев, ни на мертвецов, Ярен зашел в прохладный полумрак церкви.

Другие дети отца Даниила, как рассказал раньше неугомонный Глеб, сегодня отбывали послушание: четверо малых, которым не мешало бы самим помыться, драили полы да полировали тряпицами деревянные барельефы. Еще трое, постарше, стояли кучкой и о чем-то шушукались, но, завидев Ярена, вернулись к работе с необычайным рвением.

– Не бойтесь, – сказал Ярен. Голос, подхваченный эхом, прокатился по темному залу. – Старший не обидит…

Ярен взял свечу и прошел вглубь церкви. Cквозь аромат ладана пробивался запашок древесной гнили. Солнечный свет сквозь высокие оконца едва проникал внутрь, а тепла от печурки не хватало, чтобы просушить дерево после зимы. Темнота и нездоровая сырость царили здесь, в средоточии веры и благочестия…