Андрей Миля – Рассказы. Темнее ночи (страница 29)

– Кое-что известно, – сказал Сабур невозмутимо. – Шибко много лет воевали.

– И Владыка небесный, – в голосе Старшего сейчас звучало мало почтения, – не обделил набаклов умом. Но, Сабур, ты еще раньше сказал, когда только на тела взглянул: мол, похоже на чарусок, да не то же… Объяснись!

– Не мог я… При княгине-то. – Сабур кашлянул в кулак. – Невозможно, чтобы убивали чаруски просто так. Заиграться могут – но у покойников одежда мужским семенем не запачкана… Если чаруски это – была у них причина напасть или навел их кто колдовством. Неспроста погиб княжич. Можешь, Старший, трусом меня считать – но дюже мне здесь не по себе.

На дворе темнело; мертвая голова лежала на блюде. Ярену тоже было не по себе, но по иной причине.

– Что же, выходит, зря мы человека сгубили? – тихо спросил он у Старшего, дождавшись, пока Сабур и Богдан выйдут.

Старший поднял на него взгляд мутных, как у мертвого справника, глаз:

– Как думаешь: ты отчего в ястребы попал, Ярен? Кровь кровью замыть?

Ярен пожал плечами. Вина перед князем за ним давняя была: окольничего, во хмелю девок портившего, он забил до смерти, хоть и не намеренно. Силу по молодости не рассчитал. Однако ж что случилось, то случилось.

– Роду ты дворянского, уважаемого: казнить тебя – важных людей сердить, отпустить – тоже нельзя. Вот и отправили тебя ко мне, чтобы голову сложил героем, – сказал Старший то, о чем Ярен не знал наверняка, но догадывался. – А видишь, как вышло: десять лет мы уже плечом к плечу. Отчего, думаешь, тебя вторым после себя сделал? За удар тяжелый и глаз зоркий? За род знатный и рожу красивую?

Тут Ярену нечего было ответить. Он и сам порой гадал: почему не Богдан, увечный, но мудрый, почему не любой другой опытный и сильный воин – а он?

– Сила и род – тоже значение имеют, – тихо продолжал Старший. – Но жизнь я тебе сохранил за то, что у тебя здесь, – он легонько стукнул себя ладонью по груди, поверх княжеской монеты, а затем по лбу, – не солома. За Олега я бы прежде любого убил. И сейчас убью. Но кто бы ни сгубил княжича – Ждан Терольский, или степняки, или дворяне-раскольники – конец миру между нами, ежели только мы всех змеенышей вовремя не передавим. Страх – оружие наше. Не может быть, чтобы никто ничего не знал! Сердцем чую: хитрит справник, даже мертвый… Ну, теперь ступай. Людей проверь, как устроились.

Ярен вышел в смятении и тревоге. Ему неловко было думать об услышанном. Неловко идти по истоптанному сапогами полу дома Федора-справника: заглядывать в хозяйскую спальню, в детскую, где на полу соорудили из соломы подстилку трое «ястребов».

А ведь дети справника вырастут, подумал Ярен: это будет их дом. И мстить захотят они не таинственным чарускам, а «ястребам», Николаю, ему… Или – если бабы проявят мудрость – вскоре позабудут обо всем. Склонятся перед княжеским престолом и Владыкой небесным, двуликим Заступником и пастырем.

Когда-то Ярен негодовал, что, пока отец вечерами творит молитвы, мать украдкой выставляет за порог блюдечко с молоком для городской нелюди. Сейчас же он чувствовал, что и сам растерял веру. Все больше греха и сумятицы было в его мыслях, все реже обращался он к Владыке и не ощущал от молитвы прежнего умиротворения.

В Гребневе сегодня стало на двое больше сирот, но по всему княжеству их подрастало – не счесть; и то была не вина, но заслуга Всеволода Сурового, что они жили, росли, пополняли княжеское войско – а не хрустели их кости вдоль дорог и под колесами набакальских повозок… Князь знал, что делал, когда отправил в Гребнево «ястребов». Но Ярена тревожил Старший – никогда прежде он не видел командира таким. Злым и растерянным, на самого себя непохожим.

Тело Федора-справника на ночь оттащили в сарай, а голову насадили на острогу и выставили к воротам.

Дом был окружен чарами Сабура, и все же спалось Ярену скверно. Он ворочался с боку на бок, думал – откуда пришла беда. Мог ли княжич рассердить любопытных болотных дев? Позариться на их богатства, попытаться снасильничать… Нет: кто угодно, но не Олег. И людям своим греха он бы не спустил. Оттого и лютовал Старший, учивший когда-то княжича держать меч, оттого хмурился Богдан и саднило в груди у самого Ярена. Не только Всеволод любимого сына лишился, но и весь Изор понес утрату.

Не просто отпрыска княжеского рода: хорошего человека сгубили под Гребневым, предали смерти дурной, позорной…

Перевалило уже за полночь, когда Ярена сморил сон. Но часу не прошло, как понеслись со двора крики вперемешку с бранью:

– Стыд! Позор! Позор!

Ярен выглянул в окно: кричала отрубленная голова справника.

Так и голосила она, перебудив отряд и половину села, пока вышедший из дому Сабур не сунул ей в рот полотенце.

Старший собрал всех затемно.

– До полудня каждый куст вокруг села обыскать! – приказал он. – Я здесь останусь, Ярен в патруле за главного. Любые следы ищите, старые, новые: вдруг перетрусил кто и подался в бега? После полудня объявим общий сход. Будем смердов допрашивать, каждый сарай и колодец тут обшарим! – Он ударил кулаком по столу. – Есть загадка – найдется рядышком и отгадка.

«Ястребы» хмуро кивали, соглашаясь. После ночного происшествия мало кто выспался. Поглядывали косо на Сабура.

– Николай, ты справника-то вели похоронить, – сказал Богдан. Уже то было дико, что он обратился вдруг к Старшему по имени. – Постращал народ, и будет! Или у тебя для всех запасные портки припасены?

Кто-то засмеялся. Напряжение в комнате чуть спало.

– Разрешаю, – хмыкнул Старший. – Отдай останки семье. Скажи – вину свою перед княжеским родом Федор смертью искупил, нет на нем больше позора.

– Вдова его еще вчера про вспоможение спрашивала, – сказал Богдан. – Ей детей растить.

– Пусть не наглеет. – Старший снова посуровел лицом. – Дом богатый – на одно жалование так не разживешься. Вспоможение свое покойник из чужих карманов уже взял…

Богдан кивнул.

– Ну, как рассветет – за дело! – Старший помолчал, вздохнул. – У каждого из вас своя причина служить, но каждый службу знает. Нужно тут порядок навести, пока никто в Изоре не навыдумывал себе чего… И пока враг снова в пятку не ужалил.

«И пока нетерпеливый Всеволод сам нас не велел удавить», – подумал Ярен; та же мысль читалась и на многих лицах.

Серебряный четвертной на груди Старшего блестел, будто тот полировал его всю ночь.

Решили разделиться по двое и обойти Гребнево кругом. Что кто-то следы по неопытности затопчет, Ярен не боялся – новичков в отряде не было: «ястребы» давно не несли потерь.

Первыми на реку, к остаткам лагеря княжича, отправились Богдан и Сабур. Когда к реке спустился Ярен, солнце уже пригревало.

Хоть бы дождь зарядил, подумал Ярен, с тоской глядя на просевший под гнетом опавшей листвы шатер Олега.

Но солнце бесстыдно освещало поляну. Словно не произошло здесь безжалостного убийства: спокойно журчала река, квакали лягушки… На ветке раскидистой ивы сидел взъерошенный ворон.

Ярен запустил в него камнем; но птица беззвучно вспорхнула и была такова.

Филимон, напарник Ярена, суеверно пробормотал молитву.

– Клясться готов, Яр, – ты попал! Нечисть клятая, навий наблюдатель!

Ярен только выругался.

Зная практичность селян, он ожидал найти лагерь разграбленным. Однако гребневцы испугались колдовства или княжеского гнева, потому ничего не тронули.

Не было и следов боя: в шатре лишь несколько золотых нитей-волосков блестели, зацепившись за полог. Корзины со снедью по-прежнему лежали на земле, припорошенные листвой. Подойдя ближе и принюхавшись, Ярен почуял запах звериных испражнений.

– Отрава? – предположил Филимон. Ярен покачал головой: княжича и его людей задушили, а яда или дурмана лекари в Изоре не нашли.

И все же лисы и волки побрезговали снедью. Знак был – хуже не придумаешь…

Мысли не шли.

Ярен сел, привалившись спиной к иве, и смежил веки. Вот отчего Старший, подумал он, и остался в Гребневе: не хотел зазря смотреть на последнее пристанище Олега, хранящее в себе следы колдовской скверны. Отгадка крылась не здесь…

– Яр! – Оклик Филимона вывел его из задумчивости. Ярен открыл глаза и увидел бегущего мальчишку, с виду годков десяти.

– Воевода, тебя Сабур-воин зовет! – громко крикнул паренек.

– Не шуми, тебя и так за версту слыхать. – Ярен строго взглянул на него, вставая. – Я не воевода. А Сабур не воин.

– А кто же? – спросил мальчишка с детской непосредственностью. – Доспех да сабля при нем…

– Змея он подколодная, – проворчал Филимон.

– Он – щит в княжеской руке, – сказал Ярен. – Вострый край щита. Веди, малой.

Паренька звали Глебом. Был он старшим из сыновей гребневского священника, а всего детей в доме отца Даниила сейчас жило восемь душ – половина родных, половина сирот. Глеб, которому отец поручил помочь «ястребам», без умолку болтал с Филимоном, просил посмотреть нож и саблю.

– Федор Афанасьич злой был, – вспомнил он справника. – Плетьми за ослушание мог высечь, а батьке однажды глаз подбил, дюже разругались. Без него лучше заживем.

– Это ты настоящих злых не видел, – со смешком сказал Филимон. – А разругались почему?

– Не слыхал. А вы…

– Цыц! – гаркнул на обоих Ярен. – По лесу надо тихо ходить. Иначе волки-оборотни подкрадутся и загрызут.

Лес за рекой был густой, темный. Филимон усмехнулся в усы; Глеб умолк и пошел бойчее, зыркая по сторонам.