Андрей Миля – Рассказы. Темнее ночи (страница 28)

– Федор Васильев я, староста-справник, значит, – хрипловато сказал бородач Старшему. – А ты, стало быть, Никола-Ястреб? Разговаривать приехал – или головы рубить?

Старший помолчал, разглядывая его, затем взглянул на Сабура.

– С отрубленной головой брехать – потруднее дело будет, – сказал Сабур. Старший кивнул и дал знак.

Ярен шагнул вперед, обнажая саблю, и отсек Федору-справнику голову.

Тело повалилось наземь, голова покатилась по двору; Сабур ловко поднял ее за бороду, держа на вытянутой руке, чтобы кровь не запачкала одежду. В доме завыли на три лада.

– Выходите! – рявкнул Старший. – Именем князя Всеволода, все вон отсель! Ступайте к родне.

Из дома выбежали две старухи, простоволосая баба на сносях и двое ребятишек лет восьми. Ярен обтер о рубаху мертвеца саблю и вложил в ножны.

Двадцать восемь дней назад княжич Олег Всеволодович, семнадцати лет от роду, возвращался с посольством от двоюродного дяди, Терольского князя Ждана. Обоз княжич отправил по главной дороге, а сам, с десятком верных людей, решил посмотреть, что в миру творится. Проехал через Гребнево и разбил лагерь под пригорком, у реки. Был княжич в отца: нравом суров, но благоразумен и скромен. Потому Всеволод и доверял ему уже государственные дела, а Ждан Терольский не гнушался серьезный разговор вести с племянником.

Врагов себе Олег Всеволодович ввиду молодости не нажил. И все же – нашли его и десятерых воинов под гребневским пригорком задушенными, полураздетыми и в срамных позах.

Кто учинил расправу? За что?

Гребневский справник только руками развел и велел грузить тела в телеги, а затем отправить их ко двору, в Изор. Теперь натертая зельями голова справника лежала на серебряном блюде Сабура-колдуна… Всеволод чтил истинного Владыку небесного и не поощрял колдовства, но Старшему доверял и на методы особого отряда закрывал глаза.

В народе их прозвали их Ястребовым четвертаком. Численностью отряд был в две дюжины сабель, а платили каждому бойцу за год службы всего-то серебряный четвертной: не за монеты в отряде служили – за иное… Кто за что. И кто как. Николаев предшественник преступников лошадьми рвал, несговорчивых свидетелей окунал ногами-руками в кипяток… Николай был добрее, случайных людей избегал губить. Слушал, разбирался. Но носил поверх стеганки на кожаном шнуре Всеволодов четвертной и не позволял ни себе, ни другим позабыть, что за службу служит. А делами отряд занимался кровавыми и грязными: если подозревалось где изуверство и колдовство, предательство или бунт – туда «ястребов» и посылали вместо обычных дружинников.

«В правой руке у Заступника щит, в левой – меч, – говорил Всеволод. – Вы – щит мой. Но у доброго щита края заточены».

Гребнево и до беды с княжичем Олегом слыло для княжеского рода местом несчастливым. Семь лет назад именно тут, возвращаясь с мужем с Великого Схода по случаю мира со степняками, княгиня Инга заболела и, несмотря на все чаяния местной знахарки, скинула мертвого младенца. С той поры Всеволод жену не отпускал из Изора, хоть та и охоча была до путешествий, и в политике сведуща. Но старшего из двух сыновей, которого себе на смену готовил, – не уберег…

Княжич Мстислав был младше покойного Олега на два года, по-детски легкомысленен и плаксив, с Олегом ладил, сподвижников при дворе не имел и на роль братоубийцы не годился. Однако лежал теперь Олег Всеволодович в усыпальнице под тяжелой плитой, а Мстислав зубрил отцовское уложение. Возможно, юный княжич и задавался вопросом – кому случившееся выгодно? – но тут ответа и поумнее его люди не находили.

Княгиня почернела лицом и редко покидала покои. Князь, постаревший за три дня на три года, ярился и с пустыми руками Старшему возвращаться не велел: «Не найдешь мне убийц – самого, как разбойника, за шею повешу», – сказал. Может, и сгоряча, но слово князь Всеволод Суровый держал. Всегда.

– За что Олега удавили, подлецы? – зло спрашивал Старший, и слово в слово повторял за ним вопросы Сабур-колдун, так что от звука его голоса у Ярена кишки стыли.

Горела свеча. Голова Федора-справника на блюде шевелила губами:

– Напраслину наводишь, Ястреб… Не мы то были, и пошто – не мне знать. А ты меня пошто зарубить велел?

– Рассказывай, что знаешь, да не дерзи, – нараспев произнес Сабур. – Иначе хуже будет.

– На твоей земле беда случилась – тебе первому и отвечать, смерд, – пробормотал Богдан, стороживший двери. Кроме Старшего, Сабура и Ярена, в комнате остался только он: остальные «ястребы» приглядывали за гребневцами или устраивались на ночлег. Все в отряде, не считая Сабура, чтили истинного Владыку, если не в сердце, то на словах. Смотреть на колдовство им было ни к чему. Но Богдан, одноглазый и однорукий «ястреб-ветеран», переживший до Старшего троих командиров, видывал, говаривали, такое, что глаз себе выцарапал сам.

– Рассказывай, справник! – рыкнул Старший. – Что видел, что слышал, что люди болтали.

– Видел я тем днем Олега Всеволодовича, говорил с ним коротко: об урожае, о потраве прошлогодней. – Посиневшие губы справника слабо шевелились. – Проехал княжич по улицам, людей приветствовал, Владыке поклонился – и выехал за частокол: сказал, не хочет нас обременять. Девки вырядились, удумали в лагерь к речке идти, хороводы водить – но Олег наказал мне их не пущать. Матушка ему не велела с крестьянками знаться. И в Гребневе останавливаться не велела, дурные, дескать, тут места…

– В это верю, – сказал Старший. – Княгиня зло и мерзость за версту чует.

– Коли так, то и тебя она не больно-то любит, Никола-Ястреб.

– Рассказывай дальше, что было, – отрывисто бросил Старший. – Да не бреши!

Сабур прошептал что-то на родном языке.

По мертвому лицу пробежала дрожь, затряслась побуревшая от крови борода.

– Княжич наказал не тревожить, а все же не уважить я его не мог, – вылетали слова из набрякших губ. – Отправил двух отроков, Ивашку и Люда, в лагерь с гостинцами. Солнце уже к закату клонилось. Воротились они с кошелем серебра, сказали: Олег Всеволодович благодарить велел, но больше не надо ничего. И упомянули еще, что в лагере девиц незнакомых видели, в нарядах чудных. Удивился я да спать пошел. Не мое дело, с кем Олегу Всеволодовичу миловаться. А затемно мальцы прибежали и кричат: у речки мертвые все, Федор Афанасьич! Я ноги в сапоги, на кобыленку – и к реке. А там взаправду… Да так лежат, что не детям на то глядеть. Я за священником, отцом Даниилом, послал и за служками его. Потом до города с непокрытой головой за телегой шел и все, как было, рассказал. Отче Даниил речей про нечисть не любит, а все же, по разумению моему, – не люди, а чаруски княжича погубили, девы-лягушки болотные. Только нелюдям такое под силу. Но пошто им непотребство творить – у них, Ястреб, и спрашивай. А меня отпусти – устал я…

Голова справника прикрыла глаза.

По смуглому лицу Сабура катился пот.

– Мальчишек веди! – приказал Старший Богдану, прикрыв справникову голову тряпицей.

Долго ждать не пришлось: Ивашка и Люд прибежали и почти слово в слово рассказали то же, что и мертвец. Чужие девки в лагере княжича отирались – да такие, что глаз не оторвать: златокудрые, с наливными грудями, в тонких зеленых платьях… Мальчишки рассказывали, а щеки их краснели, и в глазах появлялось желание.

– Довольно! Пшли вон! – Старший детей любил, но сегодня был, против обыкновения, груб. Выпроводив мальцов, он тотчас сорвал тряпку и навис над мертвой головой. – Недоговариваешь ты, подлец. О чем?

– Ты вопросы задаешь, я отвечаю. Как тут умолчать? – прошептал справник. – Вины моей нет перед князем. А жизнь я длинную прожил. Девка, с которой юнцом сношался, на тебя рожей походила. Уж не твоя ли мамка то была, Никола?

Сгустком бурой крови он плюнул Старшему в грудь.

– Как подох, так храбрецом заделался: все вы так! – Старший усмехнулся криво и страшно. – Где ты был, когда княжича убивали?

– Спал я, дюже пьян был, – прошептал справник. – Обида меня на княжича разобрала, что он нашими девками-то побрезговал, пришлых взял…

– Мамка моя таких подлецов, как ты, даже в свинопасы не брала, – тихо сказал Старший. – Кончай его, Сабур!

Колдун хлопком затушил свечу.

Ярен мало знал про чарусок: что живут те в лягушачьем обличье в глухих болотах, но могут в обычных девиц обращаться, ибо родились они от смертных женщин, согрешивших с Царем-Водником.

Однако и тут Сабур поправил:

– Да нужны больно Воднику человечьи бабы: задохнутся же! – Колдун, умывшись из лохани, вытер лицо богато вышитым полотенцем. – Отец сказывал, испокон веков чаруски в топях жили. Как и водники, как и вся другая нелюдь: разной крови твари, но человеку прежде были не враги, а соседи.

– Больно много вам, чужакам, о нашем тут житье известно! – Богдан единственным глазом взглянул на Сабура с неприязнью.

Колдун был полукровкой, а род его, изгнанный соплеменниками-набаклами за черное ремесло, давно осел на изорских землях и верно служил Всеволоду. Но те, кто прожил жизнь в войнах со степняками, все равно подозревали в Сабуре врага. Набакальским посланникам в Изоре приходилось еще хуже: прибывшие восемь лет назад с предложением мира, они по сей день оставались заложниками. И если при дворе смотрели на них как на диковину, то выйди они без княжеской охраны в город – растерзали бы их заживо: натерпелся простой люд от набакальских набегов…