Андрей Миля – Рассказы. Темнее ночи (страница 11)

– Зараза, ты на кого шипеть вздумал?

Еще пинок. Васька хотел было ударить в ответ, но вовремя опомнился. Хозяин этим временем схватил его за шкирку, поднял, чуть не стукнув о ведро с надоем, и вышвырнул на улицу.

Васька приземлился на лапы. Бросился обратно, но дверь закрылась перед самой мордой, еще бы секунда – и эта жизнь обратилась бы в сон. Остановился. Жалобно мяукнул: бочина полнилась тупой болью. Стало тяжело дышать. Чуть успокоившись, спустился со ступенек и принюхался. Чесноком больше не пахло. Начал рыть. Прорыл дальше, чем нужно, но так и не нашел спрятанную головку. Кто? Хозяин по глупости? Не важно!

Кто же проник в дом и почему не сработали другие обереги? Словно охотничий пес, начал нюхать землю, метаться, ища подсказки. Юлил близ крыльца, но, кроме знакомых запахов, ничего больше не нашел. Мышь, Дружок, хозяева… а это что? Отчетливо уловил он запах змия.

Вздыбилась шерсть. Вылезли когти, оскалились зубы.

Бесстрашной поступью двинулся он к винограду, не собираясь щадить даже ужат, если бы таковые там оказались.

Смрад смерти вполз в нос раньше, чем глаза увидели поруганного змия. Складывалось ощущение, что тот выблевал себя наполовину. Но пусть кошачий ум и слабее людского, хотя далеко не всегда, Васька понял, что на самом деле кто-то вывернул ужа наизнанку. Не полностью. Лишь до середины явив миру розовое нутро. Васька обнюхал убиенного. От того несло уже знакомой горечью.

Бросился к хате, прыгнул к окну и… зашипел, оскалившись.

Из ведра с надоем тянулись вверх серые руки. Три. Две толстые и тонкая. Толстые тонкую схватили да утащили обратно в молоко, затем снова выпрямились. Начали вокруг щупать воздух, пока не нашли край ведра. Вцепились в него и потянули наружу навь мерзкую.

Сперва голова показалась. Без глаз, без ушей. Следом сразу пузо, как у попа. А за ним – ноги в полфута, да такие тоненькие, что прутики. И когда навь вышла из ведра (как только ноги эти голову с пузом выдерживали!), на кривой ее морде раззявился рот безъязыкий, пустой.

Не ведая об опасности, Иван так не вовремя проходил мимо. Навь тут же прыгнула ему на плечи, опоясала ногами шею, точно удавкой диковинной, в три петли и прильнула ртом к уху.

Васька сразу понял, что это злыдень. Рассказывал домовой про этих духов.

Этим временем из ведра еще один вылез. Меньше первого раза в два и безногий. Он сразу пополз к Марусе – видать, по запаху чуял, где она. Вцепился в ногу, открыл рот и выпустил тонкие нити, которые побежали по телу вверх: какая под исподнее забралась, какие – в рот и уши с носом, даже в глаза пара вонзилась безболезненно.

Васька застучал лапой в стекло. Да разве ж люди поймут, чего он хочет?

Иван подлетел к окну, зыркнул глазами, так непривычно злыми, да как закричал, как ударил, что аж трещина перед котьей мордой расползлась. Васька спрыгнул на землю. За стеной началась ругань на фоне детского плача, и стало темно.

Под вздыбленной шерстью гудели злость и ярость, не давая собраться с мыслями.

Как с ними бороться? Плотские когти не всегда дух вспороть могут. С досады Васька ударил по молодому лопушку так, что тот разлетелся зелеными кусками. Легче не стало.

Тем временем в хате запалили новую лучину. Васька подпрыгнул. Вцепился передними лапами за бревно под окном и подтянулся тихонько – не дай Котобог хозяин увидит. Нутро хаты он начал видеть с потолка, а больше и не надо было.

На потолке лежала тень, будто кто-то ее там аккуратно размазал. Стоило Ваське посмотреть на нее, как начала она стягиваться с краев в середину, густея и поднимаясь черным тестом, пока не подобралась и не спрыгнула вниз.

Васька, забыв о хозяине, взобрался на бревно. Тень уже успела обернуться горбатой старухой и направиться к колыбельке. Память голосом домового зашептала о криксах-вараксах и ночницах.

Иван бранил жену за невкусную кашу. Хотя на деле-то его устами ругался толстый злыдень. Маруся же смотрела на мужа проколотыми глазами и дивилась, как могла за такое ничтожество замуж выйти. А прицепившийся к ее ноге худой злыдень жирел на глазах, аки клещ.

Крикса же склонилась над младеней, облизнула его личико холодным языком, распеленала, сунула половину ножки в рот и зачмокала. Лишь за долю секунды до этого увидел Васька ее лицо и остолбенел. Видел он его и раньше. Во снах. А когда крикса эта еще человеком была, жил с ней под одной крышей на другом конце села.

Васька бежал что было мочи, верещал, выкрикивая имя Хвостика. Тот много знает, умеет человеческие палочки с кружками читать, да и со своим домовым в ладных отношениях. Подскажет, что делать, как спасти хозяев.

Со стороны Сейма доносились песни – то мавки завлекали парубков для утех. Как всегда, дураки найдутся, а потом будут разбухшие по реке плавать.

Хвостик сидел на пороге своей хаты. Запыхавшийся Васька скоро промяукал ему о случившейся напасти. Хвостик попросил его успокоиться и начал все раскладывать по полочкам.

В хате зара́з оказались три нави. Причем злыдни попали туда совершенно не свойственным им путем. Прицепиться к прохожему у дороги – да. Но спрятаться в ведре с молоком? Они ж слепые. Чертовщина какая-то. Чеснок выкопать тоже без тела невозможно. Значит, кто-то из живых им помог. Но кто? У кого клык на хозяев? Может, с соседом чего не поделили?

Сосед. Ваську точно молнией прошило. Неужто Дружок аж настолько черную обиду затаил, что снюхался с навьями?

Хвостик недовольно шикнул. Для Дружка не с лапы такая месть. Проще было бы подстеречь Ваську да хребтину переломить или лапу перекусить, пока тот спит на солнышке в пыли. Тут людской ум беду задумал.

Васька не стал спорить. Сам не раз задумывался, что у людей точно невидимая сума при себе всегда имеется, а в ней полно злобы и мерзости. Ну или просто в голове их ум какой-то неправильный, гнилой.

Пока Васька остался думать, кто мог обиду лютую на хозяев затаить, Хвостик поскреб уговоренным образом дверь, а спустя минуту к ним с крыши спустился домовой, отряхиваясь от сажи.

– Дело дрянь, – заключил он, вникнув в ситуацию. – Прискорбно. Печной за все семьсот годов, что мы с ним хлеб-соль водили, по чести в хатах очаг оберегал. Ты, Васька, не паникуй. Мы, домовые, народ маленький, но коренастый. За своих и лиху глаз на жопу натянем, и волколаков на тулупы пустим. Твоих злыдней – как Сашко овечку. И высушим, как царей египетских. Бегите с Хвостиком к хате. Наблюдайте. А я остальных пока соберу.

Васька напомнил, что нужно узнать, кто злое замыслил против хозяев его.

– Всему свой час. Сперва порядок в хате наведем. Потом зачинщиков шукать будем. Ох и жаркая ночка выдастся! Лет сто пара никому не давали, как сегодня зададим. Про лихо с глазом, меж прочим, реальный случай.

Васька с Хвостиком запрыгнули на подоконник.

В хате на одного духа сделалось больше. Хмельной шиш сидел за столом и плевал Ивану в каждую чарку. А Иван вливал их в себя, не закусывая. Пил, ругался, рубаху порвал на себе.

Маруся калачиком лежала на полатях. Рыдала. Материла Ивана, испоганившего ее жизнь. Нити, через которые кормился раздутый злыдень, почернели от ее обиды и злобы. А те, что в ушах торчали, напрочь глушили плач Никитки. Крикса же облизывала младеню, обсасывала, щипала и улыбалась.

В Васькино сердце будто когти выпустили. Ладно Иван с Марусей, они хоть слепы, Никитка же видит мерзкую старуху. Бедный младеня. Он же не виноват ни в чем.

Вспомнились котята Муркины. Совесть тоже в сердце кольнула за то, что желал им костлявой в мешке.

Тихо мяукнул Хвостик, спрашивая, где домашние обереги. Васька хотел было ответить, но вдруг понял, что не видит их.

Как же он мог упустить это? Разве могла бы крикса изгаляться над Никиткой, коли не исчезла бы из колыбельки пеленашка[6]? Напряг память, вспоминая, видел ли за печкой кукол-лихоманок. Вспомнил ворох лоскутов. Небось, избавились и от крохотного истукана из кости, что домовой за иконой хранил. И подковы над дверью больше нет. Кто же мог учинить такое? Что за скверная званка похозяйничала? А куда Маруся смотрела?

Этим временем хмельной шиш уже сам начал наливать Ивану да плевать тому сразу в рот. Некогда худой, а ныне тучный злыдень растекся по Марусе, оставив лишь голову.

Песни мавок сделались громче, будто приблизились. Потянуло с погоста мертвечиной. Залаяли собаки.

Крикса царапнула Никитке грудь и так сыто зачавкала, что слышно на улице было. Тут-то Васька и не выдержал. Вспомнил, как Хвостиков домовой через дымоход вышел, и таким же путем решил в хату попасть. Хвостик погнался за ним, мяукал, шипел, силясь уразуметь. Да за ведомым гневом разве поспеешь? Разве отговоришь?

Взобрался Васька на крышу и юркнул в дымоход. Благо под пушистой шерсткой жира не было. Благо лето…

И уже почти у самой печки Васька вдруг вспомнил, что не так давно Маруся кашу варила. Представил, как упадет на угли, зашипит, зашкворчит, полыхая. Но уже поздно было идти на попятную с таким-то разгоном. Ничего, не впервой ему сгорать. Зато весь этот ужас превратится в кошмарный сон. Как же хорошо станет после боли: мамкино молоко, новые братья с сестрами, новая жизнь…

Вот только встретила его печка не красными углями, а стылостью и знакомым горьким смрадом. Значит, навь через дымоход в дом проникла, как кикимора какая-нибудь. Выхолодила своим естеством печку да пошла бедокурить.