Андрей Миля – Рассказы. Темнее ночи (страница 10)

Улица встретила кудахтаньем, мычанием, дальним гавканьем и редкими голосами людей.

Как только дверь захлопнулась, Васька выпустил мышь. Та посетовала, что в винограде завелся ужасный змий, и попросила поиграться с ним по-своему, по-кошачьи. Васька согласно мяукнул. На том и разошлись.

Они еще в прошлом месяце заключили договор. Мышь не шкодит и отваживает других мышей. Васька же почти каждое утро ее «ловит», тем самым оправдывая свое пребывание в хате.

В винограде что-то зашуршало, но Васька решил оставить на вечер «забаву» со змием.

Он сел на ступеньку, оттопырил в небо заднюю лапку – знак исповедания веры в Котобога – и, делая вид, что вылизывает низ живота, заурчал короткую молитву.

Все животные – от людей до тли – имеют своих богов. Коты поклоняются Котобогу. Коровы – Млечному Быку. А блохи – Блоху.

Спустившись со ступенек, Васька принюхался. Из-под земли тянулся слабый аромат чеснока. По велению домового Васька зарыл там целую головку еще в пору Марусиной тягости.

Четвертой.

Первые две оборвались на середине срока: одна в поле, другая той ночью на зеленые святки, когда Ивана соблазнила мавка.

Третий ребеночек вылез из утробы на девятом месяце. Мертвый. Припало это все на ту же русальную неделею. Иван так и не уразумел, что это была плата за его прошлогоднюю измену. Не увидел, как из мертвого тельца явилась лоскотуха – порождение той мавки, что возлегла с ним на берегу Сейма. Домовой бешеным зверем выскочил из-за печки, вцепился в тощую шейку и душил новорожденную навь, пока та не истаяла в воздухе.

Теперь же по всей хате и вокруг были спрятаны разномастные обереги. Они, конечно, и раньше тут водились, но не в таком разнообразии.

Васька изогнулся до хруста в косточках и пошел по селу.

На крыше одного кривобокого сараюшки встретил ученого Хвостика. Поздоровался с ним уважительным «мяу». Хвостик хоть и на год младше Васьки, но это только в этой девятой жизни. Разумеется, если верить ему на слово. Иногда коты могли приврать не хуже человека.

Ваське вот снились шесть жизней, поэтому и считал до поры до времени, что проживает шестую. Первая жизнь была самой сладкой. Был он любимчиком фараона: и кормили, как божка, и гладили, как божка. Во второй жизни был диким котом, не встречавшим людей. В третьей во время праздника посадили его французы в железную клетку к сородичам да под веселый гомон опустили ее в костер. Следующие две жизни были под стать нынешней. Позапрошлую он в этом же селе прожил, правда на другом его конце, у одинокой, бездетной старухи.

Тут справедливости ради стоит уточнить, что коты не все свои жизни за один сон видят, а лишь куцые обрывки. Обычно к году пятому набирается у них снов, чтобы примерно понимать, что там было. В Васькином же случае со снами домовой подсобил, хотя и не без лукавства. Не хотел сперва расстраивать, что еще три жизни Васька и не пожил толком. В одной мамка его сразу после того, как окотилась, померла, а котят следом голод прибрал. В другой глаз открыть не успел, как хрустнул под ногой хозяина. А в еще одной этот же хозяин утопил его.

Однако заметил домовой, что Васька излишне легко стал к жизни относиться, испугался и рассказал, что это девятая.

С тех пор Васька с Хвостиком стали на селе уважаемыми котами.

Помяукав с другом о бренном и вечном, отправился Васька дальше.

С отвращением обошел слипшихся суку с кобелем. Специально перебежал носастой бабке дорогу: нравилось ему смотреть, как та всякий раз роняет коромысло с ведрами, крестится, плюет через плечо, визжит хряком резаным и яростно топчет ногами землю.

Вдоволь натешившись уморной сценой, пошел Васька дальше. Но стоило свернуть за хатку с измазанной дегтем дверью, как перехватило дух. Выцепил острый взор притаившуюся под размашистым лопухом Мурку, кошку цвета парного молока.

Ёкнуло в кошачьей груди. Вспомнилось былое.

Как в мае сидели с ней на крыше, прильнув друг к другу, смотрели на луну и мурлыкали нежности. Дали они тогда – белая кошка и черный кот – клятву, схожую с той, что люди в церквах дают, и обвенчало их небо, осыпав лунным серебром.

Как, проходя мимо, она игриво задевала его хвостом. Как называл ее «Сырочком» и облизывал розовый носик; приносил мышей, а иной раз исхитрялся и салом побаловать. Даже курчонка, было дело, цапнул для возлюбленной, да квочка так клювом под хвост ткнула, что от боли чуть не кукарекнул, а курчонок выскочил из раззявленного рта и к мамке под крыло спрятался.

Как, нежно покусывая за загривок, любил ее до изнеможения. Как округлилась Мурка после любовных утех. Разнесло, точно корову, – любо глянуть было. Ходил тогда Васька по селу гоголем, и, казалось, все его уважают – от старосты до жука навозного.

А потом Мурка окотилась. Рыжими выблядками окотилась.

Увидев тогда пушистые комки цвета гарбузяной каши, Васька попятился, зашипел матерно, как черт в церкви на Троицу не матюкается. Застлали слезы очи котячьи. Разлился внутри пламень. Шагнул вперед, дал Мурке по морде, точно врагу клятому, и убежал в закат. Метался, нюхал, мяукал грозно, искал суку-Рыжика. Но тот хахаль Муркин как сквозь землю провалился.

В ту ночь выместил всю злобу Васька на Дружке соседском. Бедный пес в будку забился, а Васька следом зашел и там когти о шкуру собачью точить продолжил. Бил скулящего, пока сил не осталось лишь на то, чтобы уйти на хозяйский сенник и забыться мертвым сном. К нему той ночью домовой пришел. Гладил, шептал успокаивающе да добрые сны в голову подсовывал.

Дружок с той поры в отместку часто оставлял пахучий след у крыльца хозяйской хаты.

Встречал Васька после и Рыжика, и Мурку с потомством, но уже не осталось злости – истлела она, зарубцевалось и порванное сердце.

Однако каждый раз, видя рыжую морду, желал твари пуд блох на яйца или оказаться на барской псарне, а его выблядкам – мешок и полное воды корыто. В самых лютых проклятиях (с плохого настроения) мысленно нарекал Рыжику тесное знакомство с бобылем-Сашком. Про того разная молва средь людей ходила. Молва молвой, а Васька самолично видел, как тот, стоя на оглоблях, с кобылой любился; как чуть было не порвал с охотки гуске гузку.

Васька часто с домовым про Сашка судачили, смеялись и урчали до коликов, мол, понавылупливаются из яиц крылатые Сашки с клювами да полетят по белу свету любвеобильность свою нести.

Сейчас же Васька остановился. Захотелось стереть из памяти былое, начать сначала. Подойти к Мурке, поздороваться, обнюхав где положено, услышать в ответ сладкое мурчание. Но тут рядом с ней появился рыжий котенок, а в следующую секунду прыгнула Мурка и поймала воробушка. Учила чад ублюдочных охоте. Прелюбодеица.

Гулял Васька почти до самого вечера. Общался с котами, ругался с собаками, гусаку задиристому пригрозил, что если тот и дальше на всех кидаться будет, то бабка его еще до осени на холодец пустит.

Наблюдал, как маленький мальчик тыкал пальцем в сторону креста на церкви и кричал матери, что на нем ангел сидит. Васька мысленно поправлял, что не ангел, а алконост. Но разве ж люди кроме людских наречий (и то не всех) понимают чужие? Да и понимай они, что толку? Мальчишке на вид года четыре, странно, что до сих пор навий видит. Хотя, быть может, просто семя юродства в нем корни пустило.

Алконост же смотрел по сторонам тоскливо, пока не расправил крылья и не вознесся в Ирий.

По пути до хаты Васька задумался, что же там, после девятой жизни, ждет кошачье племя? Царство Котобожие или ничто?

За этими думами чуть не забыл про виноград. Остановился близ него, прислушался. Тишина. Хотел было мяукнуть, мол, время тебе до утра в другое место переползти, но тут открылась дверь хаты, и Васька отложил змеиный вопрос на завтра да юркнул под ногами выходящего Ивана.

В хате что-то поменялось.

Как всегда, пахло кашей, огонек подрагивал на лучине, сдерживая темноту. Маруся кормила грудью младеню. Но чего-то тут недоставало. Будто поменяли что-то, и не понять сразу что.

Позвал домового, тот не ответил. Спит небось, как всегда в это время.

Пришлось обойти все углы, принюхаться, прислушаться. Ответа не сыскалось.

От дурного предчувствия приподнялась шерсть, хвост и вовсе распушился черной елкой. Нужно будить покровителя дома, а то проспит неладное.

Убедившись, что ребенок причмокивает материнскую грудь и ничто ему не угрожает, пошел за печь, едва сдерживая сердитое шипение. За печью близ вороха каких-то лоскутов лежал домовой. Васька зашатался, точно подкошенный.

Выше шеи домового ничего не было. Точнее, было, но не голова с бороденкой и вечной улыбкой на лице, а месиво. Будто телега гарбуз переехала.

Васька кое-как подошел к покойнику, сморгнул влагу с глаз. Беззвучно мяукнул. Лег и уткнулся в мертвого друга. Тот больше не пах стариковской кислинкой. От него несло горечью. А в следующий миг тело домового пошло трещинами и рассыпалось в прах.

Васька понял, что убили того совсем недавно. Зашипев, он вышел из-за печки, готовый встретить ворога мордой к морде или к лицу.

Скрипнула дверь, впуская Ивана.

– Васька! – крикнул тот, увидев неподобающее поведение кота, тем паче когда в хате столь уязвимый младеня. – А ну вон отсюда!

Васька не успел сообразить, что произошло, – тяжелая нога влетела в бочину. Закричала Маруся, расплакался Никитка.