Андрей Миля – Рассказы. Темнее ночи (страница 12)
Времени на раздумья не было. Выскочил Васька из печи и понесся прямо на криксу.
Переродившаяся в злой дух бывшая хозяйка оторвалась от Никитки в тот самый миг, когда Васька прыгнул на нее, целясь когтями в глаза. Но, как и ожидал наблюдавший за окном Хвостик, ничего у Васьки не вышло.
Пролетел черный кот сквозь криксу, приложился о стену, упал. Вскочил на лапы, снова бросился в бой. Да толку! Живому с духом тягаться все равно что моровое поветрие словом лечить – хворь не отступит, а вот уста черными язвами покроются.
Однако Васька не унимался. Оглупевший от ярости, продолжал свою тщетную битву, пока силы не покинули его. А как только, умаянный, замер у ног криксы, шипя, будто еще надеялся хотя бы испугать ее, на черную шерстку опустилась пясть и схватила за загривок.
Васька взмыл в воздух. Хотел дернуться, оцарапать напавшего сзади, да всего его точно параличом сковало.
– Ишь ты, защитник який нашелся! – сказала навь и развернула Ваську к себе. Красивое по людским меркам лицо. Черные в хилеющем свете лучины волосы. Васька мог бы подумать, что это женщина, если бы нос его не заполнила вонь болотной няши. – Про этого паскудыша ты говорила?
Из-за полатей кто-то согласно пискнул, а через миг оттуда показалась мышь.
Васька тут же понял, чьих это лап дело. Кто выкопал чеснок, изгрыз в лоскуты кукол-лихоманок да лишил хату прочих оберегов. Если бы не паралич, он бы спросил, за что она так с ним? Но то ли мышь вопрос этот в глазах его прочитала, то ли ей не терпелось позлорадствовать – так или иначе, запищала она, говоря о куда большем, нежели он хотел знать.
И был таков ее сказ.
В цветене болеющий Муркой Васька поймал мышь, приходившуюся ей мужем. Для него это было очередным подарком любимой, для мыши же стало горем лютым. Поклялась она тогда, что отомстит, и тут услышала в ночи песню с речки. И песнь та скорбью своей поманила к себе, как что-то родное. Сидела у берега мавка и пением оплакивала убитую дочь. Той же ночью решили они объединиться во мщении.
Все время, что жила мышь под этой крышей, кипела в ней злоба да выстывала месть.
Сегодня притащила она в дом травинку, что дала ей мавка, и подложила домовому в снедь. Трава та редкая, растет только на костях младенцев, которых матери собственноручно топят и которым дно речное могилой становится. Мавка эту травинку водяного уже давно приметила, а на седмицу назад речному духу горло перегрызла, отчего Сейм на день зловонным сделался – кровь его долго в ничто не обращалась.
От травы той черти годами спят. А домовой лет через сто пробудился бы. Но впущенная в дом мавка имела на него иные планы. Влила спящему в рот настойку из слез алконоста, которому прошлой ночью заживо все перья выщипала прежде, чем утопить. От настойки домовой проснулся. Мавка схватила его за голову и медленно сжимала до крика, до влажного хруста, пока не чавкнуло в холодной руке.
– Сладко так чавкнуло. И кричал он сладко и долго. Дидятко ревело от его крика. Домовенку я отомстила. Я ж тогда в окно видела, как он мою доченьку задушил. Но обереги клятые не позволили вмешаться. Сегодня – ночь отмщения.
Мышка запищала, что, убив домового, мавка спряталась в печь, как раз перед тем, как в хату вошел Васька. И пока он за печкой смотрел, как домовой исчезает, она вылезла на крышу через дымоход и позвала покормиться криксу, которая днями кружила у хаты в надежде улучить возможность отведать Никитку.
Услышав упоминание о себе, крикса захохотала, после чего снова прильнула мордой к животу младени.
– Тебя за дверь вышвырнули, а она к колыбельке сразу. Да в колыбельке этой пеленашка поганая лежала. От ужаса бедную аж в потолок подкинуло и размазало по нему. Я пеленашку за полати выкинула, а она, – мавка кивнула на мышь, – расправилась с куклой клятой.
Мышка снова запищала, хвастаясь, что злыдням еще днем в ведро дорожку показала. Они так-то и не надобны были, но чего бы и не помочь навьям несчастным? Сегодня она им поможет, завтра – они ей. Эта хата – лишь начало. Скоро все село станет царствием навий с мышами, а люди будут им прислуживать.
– Васька! Сатана черна! – закричал Иван, наконец-то повернувший голову и увидевший висящего в воздухе кота. – Я тебе…
Договорить он не успел. Хмельной шиш плюнул ему в очи и в свободное от злыдня ухо.
– Подывысь на полати. – Иван повиновался его писклявому голосу. – Бачишь, там твоя жинка в раскаряку лыжить пыд сосидом. Чуешь, як стонэ? Срамота. Совсим стыд потеряла. Муж у хати, а вона с сосидом любыться. Что люды казать будуть? Ох, позор на твои голову, Ванька, ляже. Смиятися над тобой будуть да плюваться в твою сторону.
Иван смотрел залитыми слюной глазами и видел, как пыхтит на Марусе молодой сосед Данила. А забитым слюной ухом слышал женины стоны.
– Ах ты ж сука блудливая!
– Да шо ты словамы их, Ваня. В сенях сокира стоить. Ты возьмы еи да обухом посильнее…
Иван кое-как поднялся на непослушных ногах и кривой походкой двинулся в сени. Маруся все плакала, кормя навеянным горем злыдня. Не слышала она ни плача сыночка, ни шагов мужа, ни ругани его.
Мавка повернула Ваську к полатям, чтобы он увидел, как хозяин занес топор над хозяйкой.
Но тут распахнулась дверь, впуская в хату домовых со всего села. У каждого в руках было по мечу размером с маленький ножик. Десяток домовых прыгнули на Ивана. Случись это на секунду раньше, не хлюпнула бы голова Маруси, расколотая топором.
Дюжина мечей вонзилась в хмельного шиша. Засвистело, и полетели во все стороны отрубленные его кусочки. Ни один не долетел до пола, осыпались пылью.
Крикса отпрянула от младени вверх, снова подернув собой потолок.
А потом лучина затухла, и в хате воцарилась тьма.
Васька почувствовал, как разжались пальцы на загривке. Приземлился на лапы. Видя в темноте лучше большинства присутствовавших, прыгнул в колыбельку и накрыл собой Никитку.
Звенели мечи, стонали злыдни, кричали домовые: кто в кураже битвы, кто от боли, когда мавка давила их, точно перезрелые сливы.
Ночница плюхнулась с потолка, обернулась мышью летучей и уже вылетела было из хаты, когда вцепились в нее лапы Хвостика. Хрустнула в его пасти голова. Обратно в навь она превратилась лишь затем, чтобы отправиться вслед за хмельным шишом.
Мавка верещала, когда ее находил очередной меч.
Васька решил, что дитятку больше не угрожает ничего, и выглянул из колыбельки. Увидел домовых, почти слепой толпой рубящих мавку. Увидел Хвостика, наблюдавшего за этим у двери. И увидел покрытую шерстью руку, что высунулась из сеней. Васька громко зашипел Хвостику, но было поздно. Рука схватила того за хвост. И пока Васька бежал на помощь другу, черт вошел в хату и со всей силой приложился визжащим Хвостиком о стену.
Васька прыгнул, вцепился черту в морду, царапнул, вгрызся. Ощутил смердящую горькую кровь. Почувствовал боль чуть ниже шеи, хруст и полетел через всю хату, превратившуюся в поле брани.
Упал. Боли почти не было. Попытался встать, но лапы больше не слушались. Все тело отказалось подчиняться.
В углу загорелась икона, вновь наполняя хату светом.
В это время черт, размахивая мертвым Хвостиком, точно булавой, принялся бить домовых. Мавка больше не верещала. Смеялась злым смехом. От иконы пламя медленно поползло по стене.
Откуда-то появилась мышь и укусила Ваську на нос. Запищала снова о царстве навий и мышей, через каждое слово вонзая в рану зубы. Васька же мог только мяукать от боли.
Мышь упивалась этим так сильно, что не заметила, как подполз к ней раненый домовой, тот самый, который жил в хате с Хвостиком, замахнулся мечом и располовинил ее одним ударом.
– Да, Васька, опрофанились мы, – зашептал тот, сплевывая кровь. – Без нас село сгинет. У людей ума не хватит оберегами защититься. В лесу волколаки воют. От речки мавки идут. Мы, пока сюда бежали, двоих изрубили, и упыря одного. А ты сам знаешь, сколько в божедоме заложных накопилось. Не все, суки, там гнили, а выжидали часу подходящего. Дождались. Разгуляется нечисть. Они ж чуют такие места, как приключения сидальницу. – На его лице расцвела кровавая улыбка, покоробилась в болезненной судороге и тут же увяла. – Мор придет. Люд помрет. У тебя еще одна жизнь осталась. Печной тебе, небось, не сказал, дабы не огорчать, что тебя тогда котенком утопили. Так вот, еще одна жизнь у тебя осталась. Не знаю, когда ты родишься и где, но помнить будешь, что тут сталось, и расскажешь там всем, чтобы наши ошибок таких впредь не повторяли.
С этими словами домовой опустил ладонь на порванный нос Васьки. Прикосновение уняло боль.
– Живи, Васька, и помни.
Добрая сила перетекла из домового в Ваську, и через миг дух дома истаял призрачной дымкой, оставив черного кота смотреть, как мавка с чертом уходят прочь. Слышать, как ревет в колыбельке беспомощный Никитка.
Пламень жрал дерево. Мертвые домовые корчились на полу, обращаясь в ничто.
Бездвижный Васька плакал. Плакал по Печному, по Марусе, по Хвостику, по всем домовым, окончившим земное поприще, по обреченным сельчанам, по Мурке и ее рыжим котятам.
Но больше всего плакал он по Никитке, которого не мог спасти.
И как же радостно ему стало, когда, закашлявшись, Иван пришел в себя. Когда он достал из колыбельки Никитку и, прижимая его к себе, чтобы укрыть от огня, выбежал из хаты.