Андрей Миля – Рассказы. Темнее ночи (страница 13)

Хата до петухов костром светить будет, а нечистые от такого предпочитают держаться подальше. Да и люди на пожар сбегутся. В толпе Иван с Никиткой целее будут.

А утром, дай бог, Иван додумается унести сына подальше от обреченного места.

– Дима, ты совсем дурак или прикидываешься? Ну куда нам еще и это в квартиру? Тебе Русланчика мало?

– Не ругайся, Мась. Зима же скоро. Он или замерзнет, или от голода сдохнет.

– Угу. А так я его одной сиськой кормить буду, а второй укрывать. Спасибо, я пас.

– Не перегибай. Я ему завтра на рынке потрохов куплю.

Черный кот сидел на коленях Дмитрия и басовито урчал, не взирая на скандальные интонации людей.

– Конечно, я просто забыла, что ты у нас миллиардер, чтобы котам харчи отдельно покупать.

– Значит, супом своим буду делиться.

– Ага, супом. Будет он его жрать. Ты посмотри на эту морду. Сразу видно, что он к хренискасам всяким привык.

– Сама приглядись! Он худой, как глист, такой супу…

– Вот! Это его сейчас от глистов надо обработать. Прививки купить.

– Куплю.

– Лучше бы Русланчику памперсов про запас купил.

– Знаешь, Русланчику тоже в плюс пойдет, если в квартире животина будет. Я где-то слышал, что это снижает возможность развития аллергии.

– Вот! – Маша ткнула указательным пальцем вверх. – А что, если у Русланчика аллергия на котов?

– Точно.

– Вот видишь!

– Нет, я о другом. Кажется, я понял, почему Русланчик плачет, когда твоя мама к нам заходит. И сопельки у него начинаются.

– Дим, ты реально дурак?

– Нет, Мась. Просто осточертело, что ты меня постоянно пилишь! Он будет жить с нами, и точка!

– Я тебя пилю? – Маша затрясла головой.

Урчание смолкло. Дмитрий почувствовал, как напрягся кот, как кожу кольнули коготки.

– Тихо, тихо. Тетя не такая уж и страшная!

– Ты прикалываешься?

– Ну прости, Мась.

Кот зашипел.

– Да пошли вы оба!

Маша выскочила из кухни.

Кот проводил ее взглядом, наблюдая, как в такт шагам на ее затылке подпрыгивает серый пузырь.

– Ну, брат, это ты зря, конечно.

Дмитрий погладил кота и вернул урчание.

Из другой комнаты послышался голос Маши:

– Говорит, что пилю его. Представляешь?! А сам блохастого кота притащил. Да ты что, я пока ему объясняла, что нужно кота в приют отдать, штуки три на пол спрыгнуло. Я сама видела. Ага. А воняет как!

– Вот так и живем, – вздохнул Дима. – Нет, раньше она нормальной была. Это в последнее время ее понесло. Сам понимаешь, с ребенком целыми днями. Русланчик. Красавец. Весь в меня. Я вас познакомлю, но сначала тебя нужно выкупать, а то про запашок Масяня правду сказала.

Дмитрий предложил назвать кота Дартом Вейдером или просто Вейдером. «Да хоть сраным Готом», – отмахнулась Маша, но строго-настрого запретила подпускать кота к ребенку.

Ночью, когда Дмитрий встал в туалет, черный кот, которого в итоге окрестили Барсиком, бесшумно вошел в спальню. Запрыгнул на кровать, занес над головой Маши лапу и выпустил когти.

За два года скитаний ему удалось открыть в себе любопытные способности. Оказалось, что переданная домовым добрая сила не только подарила ему десятую жизнь да сохранила воспоминания о прежних воплощениях, но еще и наделила даром тактильного контакта с навьями.

Когти вспороли злыдня, точно гнойный пузырь, и тот растекся по подушке, а потом и вовсе исчез.

Барсик вернулся на кухню еще до того, как Дмитрий закончил внутренний спор: опустить стульчак или оставить поднятым назло Маше?

Маше проснулась совсем другим человеком. Улыбчивая, милая, ласковая.

После завтрака Барсик сидел в прихожей и наблюдал, как они занимались на столе сексом. Смотрел и по непонятным для него причинам не мог отвести глаз.

Потом его познакомили с Русланчиком. Разрешили обнюхать и даже потереться. Ребенок довольно агукал.

Выходя из спальни, Васька заметил какое-то движение в колыбельке, но не сменил маршрута. Лишь когти застучали по полу и на загривке чуть приподнялась шерсть.

Когда хозяева будут кормить Русланчика на кухне, он сюда еще вернется.

Касатики

Татьяна Верман

Машину подбрасывало на проселочной дороге, мотало из стороны в сторону, как корабль в бурю. Яна даже клацнула зубами, когда они ухнули в очередную колдобину. Желудок болезненно сжался, рот наполнился слюной с привкусом кофе и желчи. Ее всегда укачивало, но непрекращающаяся тряска рисковала избавить Яну от съеденного на заправке хотдога.

– Я сейчас умру, – простонала она.

– Салон мне не заблюй. – Антон вытащил из подлокотника мятные конфетки, из тех, что болтаются в машине, пока намертво не слипнутся с выцветшим от времени фантиком, и, хохотнув, протянул Яне: – На, пососи. Потерпи, скоро уже.

И правда, через пару минут ухабистая грунтовка свернула налево, и по обе стороны дороги стали появляться заброшенные дома. Выгоревшие на солнце, с чешуей облупившейся краски, они укоризненно таращились на незваных гостей темными провалами разбитых окон. Молчаливые, угрюмые, навсегда утратившие пламя домашнего очага и саму цель и смысл своего существования.

Изба Антохиных стариков выглядела чуть бодрее: поблескивала целыми стеклами, кичилась поросшей мхом крышей. Ворот на участке не было, только узкая калитка, повисшая на одной петле, так что машину притерли поближе к покосившемуся забору и оставили на дороге. Из приятной прохлады кондиционированного салона Яна нырнула во влажный жар июльского дня. От радостного волнения перехватило дыхание. Она хотела взять Антона за руку, но тот уже одолел скрипучую калитку и зашагал вглубь участка.

Бабушку Елизавету Львовну нашли рядом с курятником.

На шаги она не обернулась. Отточенным, доведенным до автоматизма движением швырнула связанную за ноги курицу на колоду и тут же обрушила сверху тесак. Плеснуло красным. Янин испуганный вскрик утонул в пронзительном визге обреченной птицы. Еще один удар оборвал предсмертные хрипы, с колоды в пыль скатилось что-то маленькое. Яна судорожно вздохнула и зажмурилась, а когда снова открыла глаза, Елизавета Львовна уже деловито подвешивала обезглавленную тушку на вбитый в стену курятника крюк. Кровь из раны на шее гулко капала в подставленное ведро.

Радостное предвкушение будто половой тряпкой стерли, на Яну опять накатила тошнота. «Зря мы приехали, – вдруг подумалось ей. – Зря я настояла». Дурное предчувствие скрутило внутренности в тугой ком.

– Ба, привет! – окликнул старушку Антон.

Та обернулась, и Яна вздрогнула от неожиданности: морщинистое лицо пересекали свежие брызги крови.

– Дернулась, зараза, – проворчала Елизавета Львовна. – Отвернула голову, дура такая, с первого удара зарубить не получилось, уделала меня всю. – Она размазала алые капли по лицу и тут же потянула к Антону губы. Он послушно наклонился, бабушка влажно клюнула его в щеку, оставив над щетиной смазанное пятно куриной крови. – Ну, здравствуй, внучек. Что-то вы рано, мы вас позже ждали. К столу еще ничего не готово.

– Ничего, мы не голодные. А деда где?

– В доме, отдыхает. На спину все жалуется, почти не встает. Кабы не издох. – В голосе не прозвучало ни намека на беспокойство или страх, только раздражение, будто смерть мужа стала бы досадной неприятностью, не более того. Старушка покачала головой и наконец повернулась к Яне, вперив в нее цепкий взгляд льдисто-голубых глаз. – Тощая-то какая, смотреть страшно.

Яна застыла, вежливая улыбка так и примерзла к губам. Она беспомощно оглянулась на Антона. «Я же тебе говорил», – ясно читалось на его лице.

– Ба, не начинай. Это Яна, невеста моя. – Антон приобнял девушку за плечи. – Янчик, это Елизавета Львовна, моя бабуля.

– Здравствуйте, рада знакомству.

Слова прозвучали заученно, фальшиво-радостно, будто Яна здоровалась с кадровиком на собеседовании, а не с единственной родней жениха. Сказала – и тут же замерла оленем в свете фар: что делать дальше? Обнять, поцеловать в щеку? Может, просто неловко махнуть рукой? Елизавета Львовна внушала ей смутное беспокойство, и хладнокровно забитая курица была здесь совершенно ни при чем – в конце концов, для деревенских дело обычное, даже обыденное. Нет, виной была сама старушка. Прорезь рта, будто лишенная губ, придавала ей сходство со змеей. Сгорбленное годами тело казалось уловкой, обманкой – в костлявой фигуре ощущалась скрытая сила.

Старуха снисходительно потрепала Яну по щеке. Шершавые пальцы царапнули кожу, как наждачка.

– Невеста, значит. – Она цокнула языком, покачала головой, добавила: – Зови меня бабой Лизой, – и, не оглядываясь, заковыляла к дому.