Андрей Миллер – El creador en su laberinto (страница 37)
Я не помню, как вернулся в Сан-Мигель, и не знаю, как проходили там дни — да и счёт им утратил. Вино не приносило облегчения, сон не возвращал сил. В каждой тени видел я силуэт Титубы, звёзды казались её глазами, ветер шептал её голосом. Я мечтал лишиться рассудка, поверить ветру и звёздам; но и в этой милости мне не оказали свыше, сулив одно — понимать, что её больше нет.
Как добрый христианин, я не смел убить себя. Теплилась последняя надежда: может, хотя бы Чистилище было уготовано Титубе, не принявшей при жизни креста и истинного Бога. А значит, мне не встретить её в Аду. Оставалось лишь поступить так, как обязан истинный кабальеро в подобной ситуации.
Однажды утром я накормил и напоил коня. Облачился в кирасу, покрыл голову шлемом, взял с собою отцовскую эспаду, две аркебузы, много пуль с порохом, еду и воду на дорогу в один конец. И выехал из ворот Сан-Мигеля с единственной целью: умереть в пампе, прежде убив столько врагов, сколько сумею. Я догадывался, где искать людей, погубивших нунтуров. Я даже не боялся, если вдруг это окажутся не люди.
«Кроа». Такое слово было написано кровью на деревянном тотеме нунтуров, и я запомнил его. Такое имя Рауль Морено дал своему врагу, раз уж истинного индейцы называть не смели.
***
Одинокий всадник нагнал меня на излёте первого дня пути, а я даже не обернулся. Это капитан послал кого-то убеждать меня повернуть назад, забыть о долге? Если так, то напрасно. Для этого мира я уже был мёртв. Но то оказался не посланник капитана.
— Стал-быть, ты едешь убивать индейцев?
Голос Иаго Карвассы я сразу узнал. В его чёрной бороде сверкала жуткая улыбка, а солнце сверкало на прекрасном доспехе. При себе имел он эспаду, круглый стальной щит, аркебузу и пистолеты.
Я ничего не ответил.
— Сам знаю, что затем и едешь. Слушай же меня, Рауль Морено: вдвоём сподручнее. А я, как ты знаешь, славно убиваю индейцев. Мне всё равно, которых. Хочешь наказать тех, кто погубил твою бабу? И я поучаствую! Скажи, сколько дашь за их скальпы?
— Сколько у меня есть.
— Хорошая цена.
И дальше мы поехали вместе.
По пути я больше молчал, а Иаго, напротив, постоянно говорил. Он много рассказывал об итальянских кампаниях и о том, как позднее воевал под началом Хулиана Ромеро. Вёл речи о шотландцах, в плену у которых провёл много времени. О диких обычаях людей, живущих кланами в горах Шотландии и говорящих на гэльском языке. О вещах странных, что заставили бы монаха перекреститься. Какие-то байки.
— А ты, Рауль, правда любил эту бабу? Ну, знаешь, так… по-настоящему?
Вновь не хотелось отвечать, но с кем ещё было поделиться?
— Любил. Более, чем любую другую.
— Завидую тебе, Рауль. Я никогда никого не любил. Вот в меня влюблялись, да только знаешь: война была дороже любых женщин. Время любви — лишь вассал времени битв. Мы живём не любовью, но волей и силой, и нет большей любви, чем любовь к Испании. Так мне Хулиан Ромеро говорил.
Странным казалось услышать подобное от каталонца: никогда они не питали особой любви к Испании. Я же этой благословенной страны, вернейшего оплота Господа и католической веры, никогда не видел. Тут уж мне, уроженцу вице-королевства Перу, было впору позавидовать Иаго.
Долгой вышла дорога. Мы ехали через пампу, видя сожжённые индейские деревни, видя птиц, клюющих обезображенные тела. Никогда и нигде не встречал я подобной жестокости. И всё более убеждался, что враги мои — никакие не люди, даже если выглядят так же. А окажись иначе — пусть у них хоть рога да копыта, но мы проверим, берёт ли пуля дьявольских созданий.
Кровь и смерть вели нас в логово людей, которых я истово желал убить. Иаго оказался прекрасно подготовлен к подобным походам: о различных тонкостях знал куда больше моего. Опыт и мастерство мрачного каталонца не раз пригодились в пути.
Постепенно моя изначальная неприязнь к Карвассе сглаживалась. Начинало даже казаться, будто он искренне желает помочь — а не просто рад возможности убивать краснокожих. Впрочем, и о дружбе говорить не находилось оснований.
Умирать, хотя бы слегка не развеявшись беседой, уныло. На одном из привалов задал я Иаго Карвассе вопрос, который давно меня интересовал: о тыкве.
— Тыква? Это, Рауль, не простая тыква. Это мой старый и верный друг: я зову его Люм.
Друг так друг. Тяготы покорения дальних земель многих сводили с ума. Но Иаго продолжал.
— Завтра ведь последний день октября, ты помнишь? Это праздник для тех людей, среди которых я жил в плену. Они называют его Oidhche Samha, а наниматели наши говорили «Самайн». Те люди в этот день вырезают лица на тыквах и вставляют в них свечи. Jack-o’-lantern, так говорят. Я многое видел в плену, Рауль Морено. Много такого, чего ты не желал бы увидеть.
Пусть так. Испанцы не знали подобного праздника, и он был мне совершенно безразличен. Поутру я заметил, как Иаго вырезает на тыкве что-то вроде лица, но не придал тому никакого значения. Куда важнее, что мы напали на след кроа — и уже близок был бой, кроме которого я ничего не желал.
Но бой не состоялся, потому что кроа нашли нас первыми и застали врасплох.
***
Я плохо запомнил, как мы с Иаго попали в плен. Помню лица, перемазанные глиной и кровью, помню странное для индейцев стальное оружие и лошадей, на которых никто из язычников в те годы ещё не ездил. Но кроа ездили.
Не хотелось размышлять: оставалось только ждать смерти. Не вышло выстрелить прежде, чем крепкие руки обхватили меня, и я сделался беспомощным. Враг оказался хитёр, как сам Дьявол. Он двигался бесшумно и словно не отбрасывал тени. Никто не сказал бы, что Рауль Морено — слабый боец, но против кроа оказался я бессилен. И даже Иаго ничего не сумел противопоставить тем, кто для индейцев воплощал самый мрачный ужас.
Мало напоминали они людей. Мерзкие создания, исказившие краской, глиной, кровью и перьями свой облик — что должен быть подобен облику Господа, создавшего всех людей. Кроа говорили о лающем языке, черепа перестукивались на сбруях их коней, скальпы висели на копьях.
Иаго принял смерть от их рук первым — и принял её с достоинством. Он не издал ни звука, несмотря на все те непотребные зверства, которые индейцы сотворили с ним. И меня не устрашили страдания каталонца, потому как бояться было уже нечего. Истерзанный труп подвесили они вниз головой на дереве, а меня оставили связанным на ночь.
Пустые глазницы мертвеца смотрели на меня, а я не мог отвести взгляда. Они забрали его глаза, забрали скальп, и всё это случилось прежде, чем Иаго испустил дух. Он смирился с судьбой, как пристало истинному христианину в подобный час. Страшные женщины издевались над его телом, ещё дёргавшимся в конвульсиях, прежде чем мужчины подняли на дерево то, что осталось от храброго сына Испании.
Впереди была ночь, и не приходилось сомневаться, что на рассвете — мой черёд. Последняя ночь, жуткая и лишённая всякой надежды. Ночь, наполненная светом костров, дьявольскими индейским плясками, исступлёнными воплями и боем барабанов. Истинно сатанинское зрелище развернулось пред взором автора сих строк.
Кажется, безумие наконец добралось и до меня. Чудилось, будто вырезанные глаза тыквы, что валялась под трупом Иаго, вспыхивали огоньками. А после засветились ровным светом. И слышал я голос изнутри тыквы:
— Светильник Джека, Рауль. Я — Светильник Джека. Я проведу тебя долиною смертной тени: страшишься ли ты зла, смертный?
Только вышло, что не я один слышал это. Часовой кроа оказался привлечён шумом: тыква тут же замокла, глаза её погасли. А индеец обратился ко мне на языке, подобном наречию нунтуров: он грубо велел молчать и насмехался над белыми людьми, что принесли в их земли Бога — ложного, по мнению язычника.
И тогда услышал я иной голос. Он прозвучал сверху — с дерева, на котором болталось тело каталонца. Голос самого Иаго, к которому я уже успел привыкнуть:
— Глупцы... Не Бога я принёс вам, но саму Тьму.
И клянусь, что это было истинной правдой: потому как всё, что случилось после, сотворить мог лишь Сатана. Я не посмел бы поведать подробности ни одному священнику на исповеди. Я боюсь вспоминать то, что увидел, но не могу забыть. Скажу лишь одно: кроа сполна получили заслуженное, и весь ужас, сотворённый ими с нунтарами — лёгкая смерть в сравнении со случившимся той ночью, 31 октября 1563 года.
Это звучит как безумие и ересь, но поверьте: мне нет никакого смысла лгать этому дневнику. Трудно подобрать слова. Я не могу сказать, убивал ли их сам Иаго, или Дьявол в его обличии, или кто-то другой. «Jack-o’-lantern, Jack-o’-lantern» — единственные слова, что звучали среди криков боли и ужаса. Если и правда враг рода человеческого сотворил это, то что же: сила, вечно желающая зла, совершила той ночью благо. Это была справедливая месть.
Кроа по-прежнему пугали меня, но тени, что кружились над лагерем, были страшнее. Стрелы и копья оказались бесполезны против призраков. Я видел, как Иаго шагал меж тел, раздираемых неведомыми силами. Слышал, как трещали кости, и чуял запах горящей плоти. Индейцы бросались кто куда, но нигде не находили спасения. Их шаман корчился в муках, бессмысленно взывая к своим жалким духам, и их женщины выцарапывали собственные глаза.