Андрей Миллер – El creador en su laberinto (страница 36)

Но со мной всё вышло немного иначе.

Да простят меня Господь Бог и любимая Испания, но я всегда чаял не изменить туземцев, а познать их такими, каковы они есть. Подобное уже сложно было реализовать в Перу, где всё слишком смешалось. Но однажды судьбе оказалось угодно забросить меня в земли, до которых Конкиста едва успела дойти. Там, на переднем рубеже христианского мира, за год до моего приезда отстроили деревянную крепость, быстро обросшую небольшим городком. И форт, и город носили название Сан-Мигель.

Итак, я прибыл в Сан-Мигель примерно за год до событий, составляющих суть моего рассказа. При себе имел я доброго коня, оружие, некоторую скромную сумму денег, врачебные инструменты да многочисленные записи о природе и жизни Нового Света. За спиною моей шлейфом тянулась репутация человека, склонного слишком сближаться с дикарями.

— Запомни, Рауль Морено: покуда вице-король не пришлёт подкреплений, мы почитаем неразумным связываться с индейцами. Они не претендуют на занятые нами земли, но там, за рекой — территория нехристей.

Так сказал мне капитан Кордова — человек, распоряжавшийся делами Сан-Мигеля. Стоит ли говорить, что я не послушал его?

Кордове не нравились мои одинокие поездки за реку. Он скрипел зубами, но поделать ничего не мог: Сан-Мигелю требовались и врач, и учитель, а я с успехом совмещал обе должности, столь важные для молодой колонии. В вице-королевстве считали, что эти земли не богаты ни золотом, ни серебром: потому не наблюдалось избытка желающих ехать в Сан-Мигель.

В городке не происходило ничего особенно интересного: он вёл самую обычную жизнь поселения на фронтире. Здесь возделывали землю, молились Господу, стерегли рубежи владений Филиппа II, воспитывали немногочисленных детей. Днём работали, вечерами выпивали и бренчали струнами, а по ночам тревожно всматривались в даль.

Лишь однажды на моей памяти случился серьёзный индейский набег, легко отражённый и обернувшийся суровой карательной экспедицией в ответ. Ваш покорный слуга, разумеется, принял участие в походе. Во-первых, экспедиции был необходим врач, во-вторых — сколь бы мягко я ни относился к индейцам, но прежде всего сам был испанцем. Тот, кто поднимал оружие против нас, должен был заплатить дорогую цену — и дерзкое племя заплатило её сполна. Мы убили сотню их мужчин, а оставшиеся агрессивные дикари сбежали на юг и больше не показывались нам на глаза.

Не сочтите эти слова за похвальбу, но в походе я весьма отметился: и лично сражаясь с неприятелем, и помогая раненым. Это немного смягчило капитана Кордову, так что появилась возможность куда больше времени проводить на территории индейцев.

К югу от реки жило несколько маленьких племён — все с характером достаточно спокойным. Языки большинства из них оказались сложны для изучения, но речь одного племени сильно напоминала ту, с которой мне уже доводилось сталкиваться. Племя называло себя «нунтур». С нунтурами, пока не тронутыми цивилизацией, мне и удалось наладить долгожданное общение.

Увлечённо описывал я быт, нравы и ритуалы нунтуров, чему они не препятствовали. Удалось даже наладить некоторое сотрудничество: оказалось, что испанская медицина отнюдь не бесполезна для индейцев. Меня же в обмен на такие услуги охраняли во время поездок по неизведанной земле. Отношения налаживались, и с каждым новым визитом к нунтурам я узнавал от них всё больше.

Вскоре появилась и другая причина регулярно посещать деревню туземцев. У причины этой были дивные чёрные глаза и ласкающий слух голос. Так уж вышло, что я полюбил Титубу, а Титуба полюбила меня, и старейшины племени ничего не имели против этого. Ко мне относились не без недоверия, но и с определённым уважением, а также интересом.

По весне я уже проводил с Титубой не меньше времени, чем в Сан-Мигеле — и капитан Кордова снова начал беспокоиться по этому поводу. Да и многие колонисты смотрели косо, шептались за спиной, однако я не придавал тому никакого значения. За свою бурную жизнь Рауль Морено знал немало женщин, но ни одну из них не любил так, как милую Титубу. Так уж судил Господь, и ни одному из смертных не пристало подвергать сомнению его волю.

Однако не только любимая занимала моё внимание в те дни. Наступило лето 1563 года, и вместе с ним в Сан-Мигель вошёл необычный человек.

***

Иаго Карвасса: так его звали. Судя по акценту, он был каталонцем — да и проговорился как-то за выпивкой, что родился в Барселоне. Иаго выглядел лет на сорок: это был здоровенный детина со злодейской чёрной бородой, без двух пальцев на левой руке, весь покрытый шрамами. От него разило мадерой и опасностью. Иаго имел превосходное оружие, великолепного вороного коня, а также солидный доспех перуанской работы.

Он много пил, много болтал — но всё не по делу, и никто толком не мог понять, зачем Карвасса вообще явился в Сан-Мигель. Уточнить это было большинству боязно, а прочим — лениво; поговаривали, будто он связан с подкреплением из Лимы, которого ждали уже полтора года. Признаюсь, что это походило на правду, ибо военный в Иаго узнавался однозначно.

Карвасса рассказывал всем чудную историю: якобы он служил когда-то под началом самого Хулиана Ромеро в Англии — сражался там с шотландцами, друзьями заклятого врага нашего, французского короля Франциска. Отличился в боях, попал в плен, бежал и воевал после на полях Франции — а затем направился в Новый Свет. Должен сказать, что у многих по ту сторону океана была интересная история прошлого: иногда правдивая, а иногда — выдуманная, скрывающая грязную правду.

— Ты, говорят, якшаешься с индейцами?

Помню, что мне тогда даже не хотелось отвечать. Он продолжал:

— Сам знаю, что якшаешься. И бабу себе завёл среди них. А я индейцев убиваю. На севере платят за каждый скальп: я снял две сотни скальпов.

— Но здесь, сеньор, за скальпы не платят. Выходит, вы тут не заработаете.

— Это пока не платят. Да и потом… может, я не за тем приехал.

Ради чего ни приехал бы Иаго Карвасса (а я до сих пор не знаю ответа на этот вопрос), дни свои конкистадор проводил праздно. Я нечасто виделся с этим человеком и совсем оттого не грустил, ибо он был мне неприятен.

Одно лишь интриговало в жутковатом каталонце. Всюду, где ни появлялся, он таскал с собой тыкву — маленькую тыкву, сорта мне неизвестного. Не раз раздумывал я, проводя вечера в Сан-Мигеле: задать ли вопрос об этом? И однажды настал день, когда я спросил о тыкве, но прежде случилось иное.

***

Вслед за летом пришла осень — и недоброе она принесла. В очередной раз навещая селение нунтуров, я застал их в тревоге. Старейшины не желали пояснять её причин, а охотники отводили глаза: даже Титубу мне удалось разговорить с трудом.

И вправду, скверными были новости.

Нунтуры говорили о племени, пришедшем издалека; о племени, за которым тянулась дурная и пугающая слава. Истинный крест: про день, когда явятся четыре всадника Апокалипсиса, не говорим мы с таким ужасом. Племя, чьё название индейцы боялись произнести вслух. Племя, в котором видели они воплощение зла. Того зла, что не рождается меж людей, но приходит из царства Тьмы.

Стоит ли говорить, что я, едва утешив милую Титубу, поспешил в Сан-Мигель? Если и правда угроза была так велика, ничем другим нельзя было помочь людям, которые стали мне дороги.

Увы, тщетно убеждал я капитана Кордову оказать помощь нунтурам. Не было моим соотечественникам дела до индейцев. И если тогда, волнуясь о судьбе любимой, я готов был проклинать Кордову за его непреклонность, то теперь, когда прошло много лет — я его понимаю. У колонии имелось много проблем, и всё, что делал капитан — это искренне заботился о своих людях. Ответственность за судьбы чужих была бы для него неподъёмной.

Единственное, чего добился я, и то далеко не сразу — так это дозволения привезти Титубу в Сан-Мигель. Я не был уверен, что она легко согласится на такое, но исполнился решимости убедить. Не виделось иного пути спасти её от грозящей опасности. А так уж вышло, что к тридцати годам не утратил я способности к сильным чувствам: потому не мыслил, как и зачем буду жить без неё, если случится что-то плохое.

Не жалел автор сих строк коня, когда ехал обратно солнечным октябрьским днём. И лучше бы прекрасное солнце Нового Света не освещало то, что застал я в деревне нунтуров.

Не желаю описывать зверства, которые совершило пришлое племя. А если бы желал — не найти в любом из языков, коими владею, подходящих слов для увиденного. Мне доводилось сталкиваться с жестокостью, доводилось видеть кровь и, в конце концов — сам я был врачом. Но нет описания тому, что совершило племя, название которого нельзя произносить. И нет оправдания.

Бессмысленны оказались мои попытки хотя бы отыскать тело любимой: здесь нельзя было понять, кто где. Не хватило бы моих сил предать земле каждого, кто был изуверски убит. Не нашлось бы в пампе довольно хвороста, чтобы сжечь то, что осталось от нунтуров. В бессильном отчаянии рыдал я посреди залитых кровью шатров, под чёрными крыльями падальщиков, и стрелял из аркебузы в солнце. Лишь одного я желал: умереть здесь, там же, где погибла прекраснейшая из женщин, которой возлюбленный не сумел помочь. Но Господь был глух к безумным молитвам и не даровал смерти мне, недостойному.