Андрей Межеричер – В свете зеленой лампы (страница 29)

Они останавливаются, и Семён в ожидании приоткрывает свою дверцу.

– Вот, – говорю запыхавшись, – Кирюхины письма маме, он почти каждый день ей писал.

– Ну, Лизавета, – отвечает он, беря письма, – век тебя не забуду!

– Это что было? – спросила меня моя товарка, догоняя. – Ты чего носишься как чумная, на работе мало устаешь?

– Да так, надо было, – ответила я, и мы пошли дальше.

Ну раз я уже заговорила о Кирюхе, расскажу еще один случай. Пацанов на торфе было несколько. Их раскидали по баракам и по разным объектам, но вечером, возвращаясь, они иногда собирались своей компанией, жгли костер, пекли картошку, которую не знаю где доставали. А у Кирюхи была хорошая теплая телогрейка. Однажды за завтраком смотрю, вместо нее на нем какая-то жиденькая курточка, явно не с его плеча. Я стала расспрашивать. Он со слезами на глазах рассказал, что это пацаны из их компании выманили телогреечку у него обманом. А он не смог ее отстоять. Я принесла и отдала ему плащ, что Семён мне дал когда-то. Как этот подарок меня выручал вначале! Я этого милиционера много раз мысленно благодарила. И мы с мальцом договорились встретиться после работы у столовой, чтобы я помогла вернуть его одежду.

День был тяжелый, шел снег с дождем. Мы бегали и накрывали от дождя сухой торф, тот, что уже приготовили на отправку, но сильный ветер срывал брезент. Мы лезли накрывать опять. И так целый день: то таскали, то переворачивали блоки на другую сторону, то ловили сорвавшийся брезент и накрывали опять. Вечером я всё же пришла к столовой, Кирюха уже ждал.

– Пошли! – коротко и устало сказала я. – Показывай, где твои дружки сидят.

Они сгрудились у костра. На том парне, что покрупнее, была знакомая мне телогрейка. Я остановилась прямо перед ним и посмотрела на него, сидящего, сверху вниз.

– Тебя как звать? – спросила я его.

– Серёга, а чё? – ответил он неприветливо и тоже встал.

Он был выше меня на целую голову.

– Его батька с Будённым воевал, – добавил кто-то из ребят.

– А фамилия как? – спросила я строго.

– А чё я буду вам фамилию называть? – набычился Серёга.

– Не хочешь говорить – не надо, в конторе узнаю. У них записаны и имена, и адреса всех, кто здесь работает, ведь верно?

– И чё?

– Я решила твоему отцу письмо написать.

– Зачем? Не надо.

– Нет, надо! Я напишу так: спасибо вам, дорогой товарищ, что, не жалея своей жизни, защищали нашу страну вместе с героическим командармом Семёном Будённым. Но как честный человек должна вам сообщить, что ваш сын Сергей, которого вы с матерью растили, вырос мар-родером!

Я прямо прорычала это слово ему в лицо. Телогрейку он отдал, но просил не писать письмо родителям, потому что он не мародер, а просто так вышло.

Скоро Кирюху куда-то увезли, видимо, дядя Семён посодействовал. А мне милиционер передал полкраюхи ржаного хлеба. Наверно, мальчик рассказал ему про телогрейку, а может, переданные письма Кирюхи сыграли свою роль…

Дни шли за днями, было так тяжело, что мы их даже не замечали и не считали. К лету стало теплее. Мокрые вещи сохли быстрее на солнце во дворе, но стали заедать комары и слепни. От них не было спасу ни днем ни ночью. Кого-то привозили, кого-то увозили, я была не в курсе всего этого. Днем работала как лошадь, ночью отдыхала, затем опять на работу. И вдруг слышу утром за завтраком:

– Лиза Духова, это ты?

Я посмотрела, а это моя Паня, подруга с завода. Боже, как я обрадовалась! Мы обе разревелись, обнимая друг друга. Она приехала накануне, работает на добыче, а живет в моем бараке. Договорились вечером встретиться. Я думала о Пане и той счастливой поре моей жизни, что была с ней связана, весь день. Моя напарница всё время подгоняла меня в этот день, такая я была вялая от своих мыслей. Зато вечером мы встретились, посидели обнявшись, поговорили, всплакнули о моем Васильке и ее Сергее, вернувшемся с фронта комиссованным без одной ноги по колено. Она тоже попала сюда как иждивенка. А что было делать, когда муж – инвалид? Ему требовалась помощь. А как стал привыкать, освоился, ее и послали на торф.

– Не горюй, Лизок, – говорила она, – мы с тобой тут ненадолго.

– Ну а как отсюда выбраться? – недоумевала я.

– Ты здесь больше года, должна была завести знакомства, – говорила Паня.

Но это было не в моей натуре – лезть вперед, хвалить себя или заводить полезные знакомства. Работать я умела, а всё остальное было не по мне. Единственное, что я сумела, так это договориться, чтоб наши с ней кровати стояли рядом. Паня была побойчее меня, в ней как-то было больше жизни, хоть и на ее долю досталось немало горя: выкидыш, когда плоду было уже двадцать пять недель, и заключение врачей, что у нее больше не будет детей. Потом Сергей вернулся с войны с медалью, но без ноги и с сильными головными болями после контузии. Но она умела быть живой и общительной, несмотря на беды, сразу узнала, что здесь, оказывается, есть и почта, и телефон, и мы стали связываться со своими родными. Мои просто меня потеряли и не знали, жива я или нет. И мой брат, и Межеричеры.

– Но ведь он всё-таки вернулся, – улыбалась Паня сквозь слезы, говоря о муже. – Значит, всё наладится, вот увидишь! – утешала меня она.

И она была права. Где-то через четыре месяца нам пришел вызов на какой-то завод в Москве. Это Сергей устроился сам и о нас побеспокоился.

Я уезжала из Шатуры, где проработала почти два года, без сожаления. Видимо, война и пропажа мужа так на меня подействовали, что все мои чувства просто застыли от перенесенных бед и тяжестей жизни в ожидании новых неминуемых испытаний. Душе уже не хотелось за что-то цепляться: за людей, быт, работу. Думалось: «Зачем? Ведь всё равно и это отнимут, и тогда будет еще больнее».

А Паня была для меня лучом света, с ней я оживала.

Опять Москва

Я была рада вернуться в Москву. Мне казалось, что и Москва была рада мне. Тут уже меня ждала работа токаря и место в общежитии. На Старую площадь вернулся Игорь, тоже комиссованный после ранения, и мне места там не было. Да меня не очень-то и звали. И мне самой после всего пережитого в доме Ольги Николаевны хотелось сменить обстановку, а может, и всю жизнь. Но я по-прежнему приезжала к ним раз в месяц после зарплаты, стучала в стенку, и меня выбегала встречать и обнимать радостная Люся. За свою работу в Шатуре я получила медаль «За доблестный труд» с портретом Сталина на одной стороне. Я была этим очень горда и хранила ее в шкатулке.

Я хочу еще кое-что рассказать вам об Игоре. Он вернулся с войны за год до ее окончания. Очень изменился, повзрослел, суждения теперь были более серьезными. После контузии стал заикаться и очень этого стеснялся. Последнее ранение его, как я уже говорила, было в легкое, и после этого у него развился туберкулез, потому он все время покашливал и раз в год ложился в больницу на лечение. Но порой в нем просыпался прежний задорный Игорь, и, когда мы собирались все вместе, как в прежние времена, он начинал рассказывать разные фронтовые байки. Кто знает, было ли это на самом деле, или он слышал их от товарищей по полку, или, может, сам придумал? Вот одна из них.

«Это случилось в начале войны, когда наш батальон расформировали, а нас, четверых солдат, перевели служить в артиллерийскую батарею. Меня и еще одного сержанта прикрепили к одному орудию, которое мы должны были и обслуживать, и охранять. Как-то раз нас определили на постой в крестьянский дом в одной деревне, но велели быть начеку, поскольку мы, два сержанта, отвечаем за сохранность нашего орудия и снарядов. Мы должны не спать, а смотреть, чтобы фашисты врасплох не застали и не отбили нашу пушку и чтоб местные чего не отвинтили или колесо не украли. Короче, мы с напарником договорились спать по очереди. И вот первая ночь моя. Сижу в темноте, не сплю, в окно гляжу, чтоб врагов не проспать. И вдруг слышу за дверью во дворе шевеление. “Ага, – думаю, – диверсант! Сейчас я тебя возьму!” Пристегиваю штык к винтовке и, прислушавшись, при очередном шорохе открываю ногой дверь и с криком “Хенде хох!” прыгаю на врага. За дверью ночная темень, глаз выколи, и ступеньки вниз. Я, споткнувшись, скатываюсь, но винтовку держу, не роняю. Дверь захлопывается, темнота кромешная, я стою и пытаюсь определить, где враг. И вдруг чувствую удар штыком в ногу, потом еще раз, но уже пониже спины. Пытаюсь отбиться и убежать, но враг настигает меня и бьет штыком опять! Непонятно, как он может видеть в такой темноте. Мне становится страшно, я спасаюсь бегством, натыкаясь на всё подряд, а он всё догоняет и бьет меня, и бьет! Причем молча. На шум и крики прибегает разбуженный сменщик и с ним хозяин со свечой. Оказалось, что скатился я по темной лестнице в сарай для скота, а там у хозяина очень бодливый козел без привязи. Это он меня гонял рогами, а не немец штыком, как мне казалось. Долго однополчане вспоминали этот случай, а как увидят меня, все дружно смеялись».

Фотоаппарат

Игорь не очень понимал, чем ему после войны заняться. Надо было работать, но где и кем? Он ушел в армию сразу после школы, и никакой профессии у него не было. Ольга Николаевна тоже переживала за сына и у всех знакомых спрашивала совета. В числе тех, что были в Москве и не прекратили общение с ее семьей, были Соломоновичи. Помните, знакомый Леонида Петровича, который был женат на актрисе кино и показывал Игорю, как горит бикфордов шнур? Его звали Григорий Давыдович, и его репрессировали и расстреляли даже раньше, чем нашего Леонида Петровича. Остались жена и двое детей. Они всю войну провели в эвакуации в Перми, откуда его вдова, Татьяна Дмитриевна, родом. Я сама там не была, но Люся рассказывала, что если плыть по Волге мимо Углича дальше, то в нее впадает река Ока, текущая с Уральских гор. И на этой реке стоит город Пермь. Они, когда ее папа, Леонид Петрович, был жив, плавали на корабле в ту сторону.