Андрей Межеричер – В свете зеленой лампы (страница 30)

Плавать на корабле – это была страсть всех Межеричеров. И Пётр, и Леонид это любили и иногда проводили на корабле свой отпуск. Это увлечение передалось и Игорю. Но об этом я расскажу позднее.

Ольга Николаевна, когда мужа не стало, продолжала, видимо в память о нем, плавать по Москве-реке на водном трамвайчике и брала с собой детей, правда уже взрослых. Она и меня приглашала с ними на водную прогулку пару раз. Мне тоже понравилось, но я всегда вспоминала Волгу, на которой стоял Углич и мое Ракушино, в котором давно не была…

Но вернемся к Соломоновичам. Татьяна Дмитриевна, после войны вернувшись в Москву, возобновила общение с Ольгой Николаевной и ее семьей. Они стали встречаться, приходить друг к другу на чай и советоваться по разным житейским вопросам. Именно по ее совету Игорь поступил в пединститут на вечернее отделение исторического факультета. Фронтовикам, особенно молодым, полагались льготы. Но как-то нужно было зарабатывать. И Татьяна Дмитриевна подарила ему фотоаппарат «Фотокор», что остался от мужа. Ведь Игорь умел фотографировать, его отец научил, когда парень был еще школьником, но от отца после обыска и ареста не осталось никакой техники, всё забрали. Потом Татьяна Дмитриевна сама отвела его к своему знакомому фотографу в фотоателье, что находилось в самом центре Москвы, на улице Горького, там, где МХАТ. Как звали того фотографа, я не знаю, знаю только, что это у него Татьяна Дмитриевна делала снимки на пробы к фильмам. Игорь проработал там лаборантом два года, учился проявлять и печатать. Потом то ли сам сообразил, то ли кто надоумил, но он начал ездить с фотокамерой по подмосковным деревням и переснимать старые фото, ретушировать и развозить обратно. В то время у многих были фотокарточки погибших или пропавших на войне родственников, и от заказов не было отбоя.

Но всё это было в то время, когда я уже не жила в их доме, а просто иногда заходила попить чайку. Я в мыслях связывала свою дальнейшую жизнь с заводом, друзьями и даже не могла себе представить, что судьба в третий раз приведет меня в ту семью, где я прожила много лет, испытав с ними вместе и радости, и беды. А пока я полюбила кино, стала читать книги, вступила в заводской хор. Казалось, жизнь налаживается, война позади, впереди светлое будущее, как говорили нам на собраниях. Но то время, что я прожила у Леонида Петровича и его семьи, оставило глубокий след в моей душе и многому меня научило. Можно даже сказать, что свет моей любимой зеленой лампы остался во мне навсегда.

Часть третья. Игорь и Лена

Паня и Серёжа

Уже прошло несколько лет с окончания войны. Умерла моя мама. Сестра Мария осталась одна в нашем доме в Ракушине. Я на похороны мамы не успела, но всё же приехала так быстро, как смогла. Небольшой могильный холмик, где она похоронена, находился рядом с уже осевшей за большое количество прошедших лет могилкой папы. Это вызвало у меня и слезы, и воспоминания. Я ведь несколько лет не была на родине. Всё здесь мне казалось таким родным, но таким убогим! Скромные могилы моих родителей, обветшавший наш старый дом, где кроме моей сестры жили только корова да кошка. На большее у Марии не хватало сил. Половина домов в деревне стоит с заколоченными окнами, не слышно прежней жизни в опустевшем Ракушине. Мы с братом Васей уговаривали сестру переехать к нам в Москву, но она сказала, что от родительских могил никуда не поедет:

– Ишь какие шустрые, сами уехали и меня сманиваете? Никуда не поеду. Увидите, может, еще и пригожусь. Еще захотите свежего молочка от своей коровки.

Нам это было странно слышать: какое молочко, кому? Так получилось, что ни у меня, ни у брата после войны се́мьи не сложились и не было деточек. Я переживала о своем одиночестве, Васька только отмахивался, когда я спрашивала его. Он говорил:

– На́что мне оно? Мне и одному хорошо – как хочу, так и живу, ни перед кем не отчитываюсь. Посмотри на свою Прасковью, запилила мужика, а он у нее просто идеальный. Даже не уговаривай меня жениться. Ни-за-что!

Я сама не то чтоб не хотела новой семьи, а как-то не складывались у меня отношения с мужчинами. Вроде и пойду на свидание, а лишь доходит до обнимания и поцелуев, я просто не могу, сразу мой Василёк перед глазами. И как бы слышу в голове его голос: «Так-то ты меня дожидаешься, жена?»

А я ждала. Ждала его и плакала каждый год на 9 Мая, когда мы собирались за праздничным столом у заводских друзей или у Игоря с Ольгой Николаевной. Ведь раз его нет, то и жизни нет. Нет ни планов, ни радости, ни тепла и заботы. А всё это женщине очень нужно.

Паня, моя заводская подружка, помню, в 1948 году, когда мне уже было тридцать шесть лет, просто каждую неделю со мной вела разговоры о том, что жизнь идет и надо самой тоже пытаться идти дальше. Да я и сама очень семью или хотя бы ребеночка хотела. Он даже снился мне ночью, такой щекастенький, губастенький, всё тельце в складочках. Я видела в своих мечтах, как он сидит на поляне летом в белой панамке, и сам такой молочно-белый. По толстой его ножке мурашка маленькая ползет, а он на нее смотрит. Я даже просыпалась от таких снов. У Пани у самой тоже детишек не было. Но это другая история, часть ее я вам уже рассказывала. Она очень хотела ребеночка, и, как они с Сергеем ни старались, у каких врачей только ни бывали, ничего не получалось. В остальном всё у них было хорошо. Она выучилась на бухгалтера, работала на каком-то складе. Туда и Сергея забрала сторожем: работа не трудная, да ему еще государство за инвалидность доплачивает, за потерю ноги на фронте. Мы встречались чаще всего на их квартире у Никитских ворот. Там было просторнее и был домашний дух, не то что у меня в общежитии.

Моя же «река жизни» в основном текла спокойно, без ледоходов и бурунов. Работа, комната в общежитии, по выходным в кино или к Пане с Серёжей. Так было года до пятьдесят второго, а потом со мной начали происходить странные вещи. Мне стало казаться, что за мной кто-то следит. Вот иду по улице и чувствую взгляд. Оборачиваюсь – никого. Подружка моя Прасковья Ивановна говорила с улыбкой, что это у меня от недостатка каких-то мужских гормонов. А что мой брат Вася, безобразник, говорил, вы можете сами себе представить. Но это чувство меня не покидало. Мне порой казалось, что я просто сошла с ума. Я старалась не обращать внимания на это, но всё равно иногда чувствовала, прямо физически, чей-то взгляд.

Как-то раз в пятницу вечером была я у Пани, мы смотрели КВН. Как всегда было весело и интересно, мы много смеялись. Любовались молодыми ведущими Светланой Моргуновой и Александром Смоляковым. На следующий день, в субботу, я убиралась в общежитии в коридоре, моя была очередь, а параллельно еще кое-что стирала. За домашними делами время идет быстро, но от них и устаешь тоже: вроде ничего особенного не делала, а уже без сил. Спать я пошла в этот день довольно рано. И вот настало воскресное утро. Я даже в выходные встаю рано, включаю радио, готовлю себе завтрак. А тут часов в девять утра стук в дверь. Я открываю, стоят Паня и Серёжа, а глаза у них какие-то тревожные.

– Слава богу, ты дома! А то боялась не застать, – проговорила Паня, торопливо входя.

– Случилось что? Вы что прибежали как на пожар, вроде только недавно виделись?

– Случилось, – сказала Паня. – Только ты, Лизочка, не волнуйся. Сядь на диван, и я с тобой рядом сяду.

– Да что стряслось-то? Не пугайте меня!

– Давай, Сергей, рассказывай, как дело было, – сказала Паня мужу строгим голосом.

Сергей стоял в проеме двери на кухню и от волнения никак не мог начать говорить:

– Я вчера с утреца за папиросами пошел, ну ты знаешь, тут, рядом, у заводской проходной. По старой привычке иногда прогуливаюсь сюда…

– Ты давай не тяни, а по делу говори! – оборвала его жена.

– Ну я и говорю, купил папиросы, а спичек нет, дома оставил. Вижу, мужик стоит у дерева, курит, на окна вашей общаги смотрит. Я ему говорю: «Мужик, дай прикурить!» Смотрю, а это твой муж Васька! Меня на костыле и седого он не узнал, а я-то его узнал сразу…

У меня всё замерло внутри, я даже перестала дышать, слушая Сергея.

– Подошел к нему, закурил, мало ли, думаю, обознался. «Ты что, кого поджидаешь из девчат, что на окна их смотришь?» – спрашиваю. «Да тут моя любовь-зазноба живет, хотел посмотреть, как она», – ответил он мне. Я как эту его старую присказку – любовь-зазноба – услышал, понял: точно он! «Где ж ты, гад такой, пропадал столько лет? Лизка по тебе вся иссохла, ждет до сих пор!» – прям кричу ему в лицо и за пиджак держу, чтоб не сбежал. Мне без ноги ведь его не догнать никак, если захочет удрать.

Сергей аж покраснел лицом, рассказывая, а я сидела вся съежившись, полная плохих предчувствий.

– «Серёга, ты, что ль? Да отпусти пиджак, чё вцепился, в самом деле?» – сказал Василий и закурил еще одну. И он мне рассказал, Лиза, что был в плену, потом в партизанах и там встретил одну деваху, и у них случилась любовь. Да и не так, чтобы любовь, а дело молодое, тело ласки хочет. Мы ж много таких историй слышали о «фронтовых женах». Но она, он рассказал, вцепилась в него просто мертвой хваткой: куда он, туда и она. Понятно, мужики в такие времена в дефиците. Так они и войну закончили вместе, и уехали жить к ней на родину. Она к тому времени была уже беременна. Теперь у них двое детей. А тут оказия в Москву, вот и ходит, на тебя смотрит, всё никак уехать не может… Он докурил и пошел прочь молча. А я стою, курю, рука трясется, а что сказать ему вслед или спросить, даже не знаю. Так он и ушел. Вот такие дела, Лиза…