Андрей Межеричер – В свете зеленой лампы (страница 23)

Беда не приходит одна, написала я выше, и это так. Мы сначала думали, что Люся, часто находящаяся в своем внутреннем мире, легче других перенесла нашу утрату, но оказалось, что это был просто первый шок, до нее не сразу дошло, что именно случилось. Но по прошествии нескольких месяцев ее сознание, видимо, впустило в себя нашу ужасную реальность. И тогда последовал еще один удар: Люся утром не проснулась. Она дышала, но не реагировала ни на какие попытки ее разбудить. Тело было теплым и мягким, ее можно было переворачивать, как большую куклу, но контакт с ней был потерян. Мама и бабушка кинулись к врачам. Их много побывало в нашей кладовочке у постели девочки, и они пришли к выводу, что в связи со своими психическими заболеваниями и пережитой трагедией Люся впала в летаргический сон. Как будто семье без этого было мало горя и испытаний!

И вот тогда я единственный раз заикнулась Ольге Николаевне о церкви и молитве. Что, может, неплохо бы сходить, помолиться, записочку передать да свечку поставить. Может, Боже смилостивится над семьей и даст послабление горю. Сначала она даже не поняла, о чем я говорю, а когда до нее дошла суть моих слов, ее нельзя было узнать. Лицо покраснело, глаза сузились и смотрели прямо с ненавистью:

– Что? Что ты сказала? Пойти в церковь к попам-кровопийцам? Предать дело моего мужа и партии?

– Ну, может, не все кровопийцы, вон и чудотворные иконы есть, и старцы, – пыталась я смягчить ситуацию, но сделала только хуже.

– Как ты можешь такое предлагать? Чтоб враг воспользовался моей временной слабостью и заманил меня в свои кровавые сети? Никогда!

– Знаешь, Лиза, – сказала она мне, уже немного успокоившись, – я прощаю тебе эти слова, так как ты девушка необразованная, из патриархальной семьи, но слышать такое больше не хочу.

Мне работы тоже прибавилось, но никто из нас не думал о нагрузках, мы просто напрягали все силы, чтобы выжить. И физические, и психологические. Если у меня случалось какое-то свободное время, то я всё же шла в церковь, молилась за наших деточек, ставила свечку, просила Бога о милости к нашей семье. Мы кормили Люсю шприцем через трубку специальной едой. Я ее переворачивала два раза в день, чтоб не было пролежней, обтирала губкой ее худенькое тело, проветривала кладовку, включая вентилятор. По-другому никак не получалось, ведь в комнате не было ни окна, ни вентиляции. Каждое утро я меняла Люсе одежду. Мне было непонятно ее состояние, она была не мертвая и не живая. Во время всех процедур мы разговаривали вслух, иногда обращаясь к ней, я пела песни, Ольга читала ей стихи и какие-то книжки. Врач сказал, что она, может быть, слышит всё, что происходит вокруг нее, и наши голоса, возможно, стимулируют ее к жизни.

Нередко, особенно когда Игорь был в школе, мы сидели около ее кровати, разговаривали вполголоса или пели. В один из таких моментов Софья Абрамовна и рассказала мне историю библиотеки сына. Но чаще мы просто смотрели на нашу девочку, молчали и думали: «Только бы она проснулась!» А дни всё шли и шли. Как мы тогда это всё пережили, откуда взяли на это силы? Я сейчас, оглянувшись назад на то страшное и тяжелое время, просто не понимаю.

И Люся проснулась! Через три с половиной месяца.

А было это так. Кладовка, а по-нашему «Люсина спаленка», одной своей стеной выходила на лестничную площадку, и было слышно абсолютно всё, что там происходит и даже о чем говорят люди, выходящие из лифта на нашем этаже или идущие мимо по лестнице. Мы, по обыкновению, сидели с Софьей Абрамовной у постели Люси, уже обтерев ее и поменяв белье, и просто смотрели на девочку и слушали, как она дышит. Ольга Николаевна сидела с корректурой за письменным столом при свете лампы. Ей нужно было работать. Вдруг слышим: кто-то очень громко хлопает железной дверью лифта, видно, со всего размаху. Дальше пьяный громкий крик и громкий лай большой собаки, может, овчарки. Это всё происходит одновременно, как гром и молния или как вой полета снаряда и тут же взрыв. Люся вздрогнула и открыла глаза. Мы сидели в оцепенении и не знали, что делать. Полежав так несколько секунд, она повернула к нам голову и усталым голосом попросила пить. Нашей радости не было предела! Она, конечно, была очень слаба, но назавтра пришел врач, а послезавтра она уже с нашей помощью пыталась вставать. Это вселяло в нас надежду, что и прочие проблемы со временем решатся.

Софья Абрамовна несла почти ежедневное дежурство у ворот Бутырской тюрьмы, где содержался Леонид Петрович во время следствия по его делу. Она отстаивала многочасовые очереди к окошечку информации, чтобы получить ответ: сведений о решении или освобождении нет.

Пока однажды не услышала:

– Решение принято, сведения о нем отправлены жене по месту жительства.

Это было и тревожно, и обнадеживающе. В длинных очередях у ворот тюрьмы, которые выстаивали родные «врагов народа», все делились друг с другом информацией и слухами. Там Софье Абрамовне и сказали, что это значит: он и не освобожден, и не расстрелян, то есть получил срок. В заключении, полученном Ольгой Николаевной по почте через несколько дней, было написано: «Осужден 13 июня 1937 года Особым Совещанием при НКВД СССР по статье 58, части 10 и 11. Приговорен к пяти годам лишения свободы». И опять было непонятно, горевать или радоваться: осужден и сослан в лагерь на Север, пока еще неизвестно куда, но ведь только пять лет, это можно пережить и дождаться, ведь не двадцать пять лет и не расстрел, в конце концов! Приговор есть, значит, можно просить свидание, пусть не получится обнять, но хоть увидеть родное лицо, услышать родной голос, зарядиться от него надеждой и терпением! Но вот незадача – мы опоздали, Леонида Петровича уже отправили на этап.

– А куда отправили? Далеко?

– Не могу знать. Отвечать не положено, проходите, гражданочка!

Опять пороги кабинетов, окошечки информационных ведомств и бесконечное ожидание ответа. От всего этого можно было просто сойти с ума. Я помогала как могла и тоже очень уставала. А дома в коммунальной квартире ругань с соседями из-за невыключенного света в туалете и забытой очереди убираться на общей кухне, больная девочка и совсем заброшенный подросток, которому тоже нужно и внимание, и участие. Наконец узнали, куда отправили Леонида, и пришли в ужас – Магаданский край, Дальстрой, прииск имени Водопьянова. Водопьянов… Ольга Николаевна помнила, что фотографы мужа делали репортаж с этим летчиком о спасении ледокола «Челюскин», но вряд ли это теперь могло помочь хоть в чем-то. Главное, Леонид Петрович жив, и вот уже отправлена ему первая посылка. Потом еще и еще. Зимой я ходила относить их на почту вместе с Софьей Абрамовной. В свои шестьдесят пять лет она сильно сдала и боялась поскользнуться. Я поддерживала ее под руку. Но она обычно хотела сама нести посылку, вкладывать туда свои письма и отправлять. Обратно мы всегда шли молча. Софья Абрамовна о чем-то думала, а я про себя читала молитву и в который раз просила Боженьку за Леонида Петровича и всех его домочадцев.

Однажды, это было в конце февраля 1938 года, я пришла с Люсей с прогулки и застала у нас Софью Абрамовну. Она сидела на стуле посреди комнаты в своем стареньком, слишком холодном для сегодняшней погоды пальто с узким каракулевым воротничком, даже не сняв заснеженных бот, с которых на паркет уже натекли две маленькие лужицы, держала в руках какую-то бумажку, то ли квитанцию, то ли чек, и неотрывно смотрела на нее. Рядом сидела ее сноха и смотрела туда же. Что-то было такое в их взглядах, что я воздержалась от шутливого комментария, который так и хотел слететь у меня с языка, и, проводив Люсю в ее комнату и закрыв поплотнее к ней дверь на всякий случай, спросила тихо:

– Что? Что случилось?

Ответила мне бабушка Соня спокойным, но каким-то несвойственным ей, тусклым и хрипловатым голосом:

– Понимаешь, Лиза, сегодня мне пришла обратно посылка из Магадана, которую мы с тобой носили на почту для Лёни две недели назад. Помнишь?

Я молча кивнула и вся напряглась, ожидая продолжения.

– Так в квитанции, вот здесь, внизу, написано, что посылка возвращается, так как адресат выбыл. Я чувствую, что он выбыл навсегда и никогда уже к нам не вернется…

Ее рука с квитанцией мелко задрожала. Я никогда не видала ее рук так близко, а здесь увидела их как будто крупным планом. Они были большие, с длинными пальцами и синими венами на тыльной стороне. И мне вдруг стало так жаль эти руки, которые сначала нянчили, потом гладили по непокорным вихрам в детстве и юности своего любимого сыночка, а последние месяцы по снегу и холоду носили ему посылки на почту, вкладывая в них письма, полные любви и поддержки… И вот теперь они так беспомощно свисают с колен, чуть подрагивая. И я сразу поверила ее материнскому чутью и тому, как она тихо и очень жалобно заплакала. За ней заплакали и мы, и тоже почти беззвучно. Мы сидели, а слезы текли по щекам, никто из нас не всхлипывал и не вытирал мокрых щек. Вот так мы прощались с Лёнечкой, Лёней, Леонидом Петровичем, когда не осталось больше сил и погасла последняя надежда, словно свеча перед одинокой иконой неизвестного мученика.

Опять Игорь

Он был очень похож на своего отца, намного больше, чем на мать. В школе его сверстники любили, он был веселый, спортивный и невредный. Был хорошим пионером, затем хорошим комсомольцем, любил футбол и парады физкультурников. Дома был хорошим сыном и внуком, ко мне относился с уважением, спрашивал, чем помочь, и на самом деле помогал, если требовалось, не халтурил и не отлынивал. Шалил и хитрил иногда, но какие дети этого не делают? В школе ему, благодаря хорошей памяти, многое давалось легко, особенно языки, литература и музыка. Но… Всегда есть какое-то «но», и оно было, хоть и не такое большое. Он не любил себя утруждать. Учил, пока легко учиться, а как надо было приложить усилия, терял интерес довольно быстро.