Андрей Межеричер – В свете зеленой лампы (страница 24)

Вот, например, музыка. Он легко схватывал, легко начинал играть на гитаре, скрипке, рояле, но как только ему говорили: «Давай, Игорёк, продолжай, теперь только репетировать и репетировать!», он сразу терял интерес, и его было не заставить заниматься. Поэтому оценки у него по большинству предметов были средние, несмотря на неплохие задатки. Еще кое-что о музыке. Слух у него был отличный и хорошая музыкальная память. И если Люся, репетируя, брала не ту ноту, он сразу кричал ей из своей комнаты по-немецки:

– Falsch, liebe Schwester, wieder falsch![2]

Но это было еще до ареста отца. Казалось, всё хорошее кончилось после этого жестокого рубежа как в жизни всей семьи, так и в жизни самого мальчика. Нелегко далось ему пережить эти испытания, презрение одноклассников и учителей, одиночество в своем незаслуженном горе. У мамы с бабушкой тоже было немного времени на него: у них была больная Люся и задача прокормить семью, ездить с передачами в Бутырскую тюрьму, где ожидал конца следствия и приговора его отец.

«Какого приговора? Конечно, оправдательного, какого же еще! Как им всем вокруг тогда будет стыдно!» – думал Игорь.

Он учился в школе вместе с мальчиком, сыном румынского революционера Ионы Дик-Дическу. Его имя было Иосиф, но все звали его Юзиком. Тот был на год младше, но учился с ним в одном классе, и их родители общались. Его мама, Ядвига Михайловна, вдруг где-то поздней весной, после ареста Леонида Петровича, позвонила в дверь той коммунальной квартиры, где мы жили, и захотела поговорить с Ольгой Николаевной. Оказалось, что ее мужа арестовали и она, не зная, как ей быть дальше, приехала за советом. Женщины просидели и проговорили допоздна, плакали, обнимались, потом опять плакали. Договорились обмениваться информацией, записками через детей. Наверно, неделю или две спустя Юзик перестал появляться в школе. Игорь переживал за своего товарища, общее несчастье их крепко сплотило за эти несколько дней. Он уговорил меня сходить с ним к Юзику домой. Лучше бы мы не ходили! Дверь их квартиры была опечатана. Я подсела к мамочкам во дворе, катавшим своих малышей в колясках. Они мне рассказали, что вскоре после ареста мужа и за его женой приехали и забрали вместе с детьми. Как мы потом узнали, их арестовали вместе с другими румынскими коммунистами и расстреляли после допросов и пыток, а детей отправили в детский дом в Рыбинске.

Игорь замкнулся в себе после этого случая, учился неважно, но учился. Дома он помогал, но был довольно неразговорчив. Особенно после получения известия о смерти отца, которое пришло только поздним летом, тогда как его расстреляли полгода назад. Эмоционально, психологически, физически вся семья была измотана до крайности, и Игорь в неменьшей мере. И вдруг мальчик с большим упорством взялся за учебу. Он перестал заниматься всеми другими делами и теперь только учился. Нам казалось, что в нем поселилось какое-то желание доказать, что все ошибаются, что он лучше, чем о нем думают. Мы все его в этом поддерживали, понимая, что так, погрузившись в учебу с головой, он старается заглушить в себе боль, найти смысл, ради чего жить дальше.

Завод

Так прошел еще год. Софью Абрамовну в ее школе отправили на пенсию, такую мизерную, что едва хватало на оплату квартиры и еду, и то если экономить. Она стала подрабатывать репетиторством и тогда смогла сводить концы с концами и даже помогать внукам. Люся стала девушкой, красивой до того, что не было на улице прохода от парней. Она продолжала заниматься и скрипкой, и пианино, но уже не с мамой и бабушкой, а с учителем.

Единственная роскошь, которую семья себе позволила в то трудное время, – это сохранение старинного рояля фирмы «Стейнвей», перевезенного на Старую площадь с прошлой большой квартиры, вы наверняка помните, я уже рассказывала, и занимавшего очень много места в нашем тесном жилище. История его такова: в самом начале тридцатых годов Леонид Петрович взял рояль напрокат для любимой жены в одном из крупных магазинов музыкальных инструментов. Ольга окончила музыкальную школу по классу фортепиано в Риге, когда жила там с родителями. Времена настали трудные, людей больше интересовали вещи попроще, и очередей на прокат дорогих инструментов не было. Ему удалось подписать выгодный договор аренды с условием продления его до тех пор, пока он сам не откажется от рояля. И так они продлевали и продлевали договор год за годом, Ольга учила на нем играть Игоря, затем Люсю. Раньше инструмент стоял в большой гостиной, он был нашей любимой и самой красивой мебелью. Я во время генеральной уборки каждый раз натирала его полиролью, чтоб ярче блестел. Даже после трагических событий, когда семья жила в унижении и нищете, Ольга Николаевна продолжала платить за аренду инструмента – в память о муже и еще потому, что купить такой дорогой рояль они бы никогда не смогли, а для Люси этот инструмент был очень важен. И еще они платили учителю музыки – пожилой даме, бывшему концертмейстеру Госконцерта, приходившей к Люсе домой два раза в неделю.

Я чувствовала, что многое в семье изменилось с того времени, как я поселилась у них. Дети выросли и уже не нуждались в моей опеке, да и самое страшное, что могло случиться, уже случилось, и мы это худо-бедно, но пережили. Вася поддерживал меня всё это время, но от семьи «врага народа», в которой я жила последние тяжелые годы, старался держаться на расстоянии. И всё уговаривал меня переехать в общежитие и пойти к нему на завод работать. Всё говорило в пользу того, что он прав: кормить лишнего человека, несмотря на то что польза от меня была немаленькая, было Ольге Николаевне затруднительно, да они мне еще и приплачивали каждый месяц, конечно, не так, как при живом муже, значительно меньше, но всё же это тоже были расходы. Было тесно, Игорь уже большой юноша, да и Люсе требовалось больше места в нашем скромном жилище.

Было еще одно обстоятельство, для меня немаловажное: я стала смотреть на парней с бо́льшим интересом. Стала о них думать, чего раньше не было. Да и пора бы: мой возраст приближался к тридцати, а я еще даже ни разу не целовалась. Так что я согласилась на предложение брата, поступила на завод учеником токаря и получила не койку, а целую комнату в общежитии. Спасибо Васе, у которого на заводе оказались для этого нужные знакомства. Я училась быстро, ведь читать и писать уже умела, а по характеру всегда была бойкой. У меня сразу появились подруги. Одна из них, Прасковья, мы ее звали Паня, уж очень мне нравилась. И она стала моей закадычной подругой.

Но свою старую семью на Старой площади я не забывала и приходила в гости где-то раз в месяц, сразу после зарплаты. Всегда со сладостями и бутылочкой недорогого портвейна. Времена были всё еще нелегкие, немногие могли себе позволить то, что хотелось, а у меня на заводе и зарплата была неплохая, и свой недорогой заводской магазин. Я, приходя к ним, никогда не звонила в дверной звонок. Сначала у меня был свой ключ, а потом, когда после переезда ключ вернула, звонить им в звонок было почти бесполезно. Нужно было позвонить в левый звонок пять раз, чтобы мне открыли не соседи с недовольным видом, а сами «наши», да и через коридор, отделявший комнату Межеричеров от прихожей, этот звонок было едва слышно. И я делала по-другому: стучала в стенку слева от входной двери, перегнувшись через перила лестничной площадки. Там была стена Люсиной комнаты, и мама с дочкой слышали стук и знали, что это я или бабушка, которая тоже так делала. Меня всегда встречали с шумной радостью, накрывали стол на рояле, и мы могли просидеть и проговорить почти до утра. Иногда и Паня приходила со мной, тогда мне не так было страшно идти по ночному городу обратно в общежитие, а жили мы с ней в соседних комнатах.

Игорь оканчивал школу, ему отказали в призыве в армию как сыну «врага народа», и именно это его, достаточно спокойного юношу, сильно возмутило. Он стал ходить и требовать, ругаться и писать заявления. Бабушка ходила с ним и во всем его поддерживала. И вы знаете, их настойчивость и то, что Игорь учился чуть ли не лучше всех в школе и был хорошим спортсменом, победили. Его вызвали на личную беседу к военкому района и в виде исключения дали повестку служить в кавалерии, о чем мне и сообщили при следующем приходе к ним в гости. Бабушка и мама и радовались, и плакали, Люся просто прыгала и хлопала в ладоши:

– Лизочка, а наш Игорюша будет кавалеристом! Он станет скакать на коне, как гусар с шашкой, и от него всегда теперь будет пахнуть конюшней.

– Ну вот, теперь нам есть за что выпить! – сказала я, когда мы все уселись, кто где смог устроиться, вокруг рояля. Люся сыграла веселый марш.

– Служи достойно, Игорёк, и пиши домой почаще.

Игорь сидел, смущенный таким к нему вниманием, поглаживая свою стриженную «под ноль» голову. Кавалерия – это звучало романтично, но вскоре их пересадили на велосипеды, о чем он сразу же написал и бабушке, и маме.

На заводе мне понравилось, много молодежи, весело, и к вечеринкам я стала относиться иначе, не так, как раньше, а вскоре пошла учиться на рабфак. Сразу вспомнился профессор и моя жизнь в Ленинграде. Я села и написала письмо Марии Константиновне, с которой уже давно не переписывалась и даже забыла ответить на последнее ее послание. Ответ пришел быстро, как будто она сидела и ждала моего письма. Всё у нее было хорошо. Стать компаньонкой у своей кузины не получилось, не сошлись характерами. Я это уже знала из ее прошлых писем. Но, слава богу, от квартиры она не успела отказаться и не всю еще мебель продала. Мария Константиновна вернулась обратно на Подольскую улицу и стала всерьез заниматься репетиторством, но не музыки, а русского языка. Учителя русского языка были в это время в цене. Многие люди, что раньше были неграмотными, поступали учиться, и им нужна была помощь. Сразу денег стало хватать на оплату жилья, и в ее жизни появилось какое-то движение. Она даже стала откладывать что-то на черный день. В конце письма было приглашение приехать и посетить ее в нашей – она так и написала, в нашей, а не в ее, – квартире.