Андрей Меньщиков – Вся дипломатическая рать (страница 3)
Англичане заколебались. Перевес был не на их стороне. Человек в маске коротко кивнул своим людям, и они, не проронив ни слова, растворились в метели.
Елена спешилась и подошла к открытой дверце кареты. Нарсисо, всё еще сжимая рукоять пистолета в кармане, глубоко выдохнул.
— Вы ангел-хранитель с очень опасными привычками, княгиня, — произнес он, протягивая ей руку.
— В России ангелы носят патронташи, Нарсисо, — она слабо улыбнулась, и её глаза в свете каретного фонаря блеснули торжеством. — Вы получили то, за чем ехали? Николай дал согласие на «депо»?
Нарсисо кивнул.
— Он ждет меморандум. Но теперь я понимаю, что англичане пойдут на всё, чтобы эта бумага не покинула стен посольства. Мне нужно место, где я смогу подготовить документы в полной тайне.
Елена посмотрела на него долгим, испытующим взглядом.
— Мой загородный дом в Павловске. Там сейчас только старый слуга и мои волки. Англичане туда не сунутся — они боятся русских лесов больше, чем дипломатических нот. Едем. У нас мало времени: уголь должен начать грузиться в Картахене до того, как в Лондоне проснутся.
***
Трещит камин. Нарсисо склонился над листом бумаги, выводя четким кастильским почерком план аренды портов. Елена сидит напротив, заряжая патроны в барабан револьвера — зрелище, которое в Мадриде сочли бы верхом безумия, а здесь кажется единственно верным.
Нарсисо отложил перо. Чернила на меморандуме, который должен был изменить расстановку сил в Средиземноморье, еще поблескивали в свете свечи. Он поднял взгляд на Елену. Она сидела в кресле, и отблески камина играли на холодном металле её револьвера.
— Княгиня, — негромко произнес он, — этот документ завтра будет у Императора. Через неделю первые русские транспорты с углем возьмут курс на Картахену. Но англичане не прощают таких пощечин. Когда дым рассеется, они поймут, что именно вы открыли мне двери Гатчины и вывели из лесной засады.
Он подался вперед, вглядываясь в её лицо.
— Что вы будете делать, когда Лондон официально потребует вашей головы у русского двора? Николай может быть благодарен, но политика — это искусство жертвовать ферзями ради спасения короля.
Елена медленно подняла глаза. В их глубине не было страха — только та самая ледяная решимость, которую он видел в Летнем саду.
— Герцог, в России говорят: «Двум смертям не бывать, а одной не миновать». Мой муж погиб, защищая границы империи. Я защищаю её честь. Если Николаю придется пожертвовать мной, чтобы сохранить ваш союз, я приму это как последнюю службу.
Она встала и подошла к окну, за которым выла метель.
— Но англичане ошибаются в одном: они думают, что я действую из мести. На самом деле я действую из любви к России, которой нужны такие союзники, как вы. А что до моей судьбы... — она обернулась и едва заметно улыбнулась, — у меня есть поместье на Урале, куда не доберется ни один британский шпион. Там волки вернее людей.
Нарсисо встал и подошел к ней. Он взял её руку — на этот раз теплую от жара камина — и запечатлел на ней долгий поцелуй.
— Если Петербург станет для вас тесен, помните: в Андалусии у герцога Вистаэрмоса есть замок, стены которого помнят еще реконкисту. Там всегда будет место для той, кто не боится бросить вызов империи.
В кабинете Елены Волконской пахло воском и старой кожей. Нарсисо закончил меморандум. Каждое слово в нем было взвешено, как золотой дублон. Но написать — это лишь половина дела. Настоящее искусство начиналось сейчас: как доставить это послание Николаю II так, чтобы британская разведка, опутавшая Гатчину своими сетями, не узнала об этом раньше самого царя?
— Вы спрашиваете, как это попадет к нему? — Елена подошла к секретеру и нажала на потайную пружину. Маленькая панель отъехала, открыв нишу с резной шкатулкой из карельской березы. — У Императора есть личный камердинер, старик Радциг. Он служил еще его отцу. Каждое утро он приносит государю утренний кофе и свежие газеты.
Она вложила сложенный меморандум в шкатулку.
— Среди газет будет лежать скромный конверт с печатью... нет, не вашей, Нарсисо. С печатью моей покойной матери, которую Николай знал еще ребенком. Он откроет его первым. Канцелярия увидит лишь пустую папку «К личному ознакомлению», которая исчезнет в камине через пять минут.
Нарсисо подошел к ней сзади. В этом полумраке, вдали от блеска балов, между ними вибрировало нечто большее, чем дипломатический расчет.
— Вы рискуете всем, Елена. Ради союза двух стран? Или ради чего-то иного? — он коснулся её плеча.
Она не отстранилась. Наоборот, её голос стал тише, почти шепотом:
— В этом ледяном городе, Нарсисо, мы все — заложники этикета. Но когда я увидела вас на балу... человека, который за 50 дней в Мадриде бросил вызов всей системе... я поняла: вы — это огонь, который может согреть даже этот мрамор. Имперские интересы — это шахматы. А то, что происходит сейчас между нами — это жизнь.
Их глаза встретились. На мгновение политика отступила. Герцог Вистаэрмоса, всегда сдержанный и холодный, почувствовал, как рушится его броня. Он привлек её к себе, и в этом поцелуе было всё: и горечь поражения в войне с американцами, и надежда на новый рассвет, и яростный вызов всему миру.
***
Британский посол, сэр Чарльз Хардинг, вбежал в приемную Императора на полчаса раньше назначенного срока. Его лицо, обычно цвета сырого стейка, сегодня было пугающе бледным.
— Его Величество примет вас через минуту, сэр Чарльз, — бесстрастно произнес адъютант.
Когда посол вошел в кабинет, Николай II сидел у окна. На его столе лежала та самая березовая шкатулка, а рядом — догорающий в пепельнице листок бумаги с испанским гербом.
— Ваше Величество! — Хардинг даже забыл о полагающихся паузах. — Наша разведка сообщает о странных перемещениях испанского посла. Его карета была замечена на дороге в Гатчину ночью! Мы настаиваем на разъяснениях. Испания — банкрот, её флот на дне, их дружба принесет России только проблемы с Вашингтоном и Лондоном!
Николай медленно выпустил струю дыма из папиросы. Он посмотрел на британца так, словно видел его впервые.
— Сэр Чарльз, вы слишком много читаете детективных романов, — спокойно ответил царь. — Герцог де Вистаэрмоса вчера вечером был... — он на секунду замялся, вспомнив текст меморандума, — был занят изучением наших православных святынь в частном порядке. А что касается флота... знаете ли, иногда пустые доки — это лишь повод построить новые.
Он встал, давая понять, что аудиенция закончена.
— И передайте в Лондон: Россия сама выбирает, с кем пить чай, а с кем — делить уголь.
Хардинг вышел из кабинета, едва не споткнувшись о порог. Он понял: он опоздал. Испанец переиграл его на его же поле.
***
Весь декабрь 1899 года Петербург кутался в метели, а Нарсисо — в маску безупречной светской скуки. Для британского посольства он стал «тем самым испанцем, который слишком много гуляет». Он посещал оперу, заказывал новые костюмы у лучших портных Невского проспекта и, казалось, совершенно забыл о политике.
Но под этой завесой кипела работа. Письма, пахнущие хвоей и духами Елены, курсировали между Павловском и испанским посольством через сеть доверенных лиц — отставных солдат, которые не умели читать, но умели хранить верность. В одном из таких писем Нарсисо получил подтверждение: «Груз принят. Кронштадт молчит. Гатчина дала добро».
Рождество 1899 года Нарсисо встретил в соборе, чувствуя на себе яростный взгляд сэра Чарльза Хардинга. Британский посол понимал, что между царем и герцогом что-то произошло, но не мог нащупать ни одной ниточки.
— Вы выглядите очень умиротворенным, герцог, — прошипел Хардинг после службы. — Надеюсь, вы не молитесь о возвращении Непобедимой Армады?
— Я молюсь о мире, сэр Чарльз, — улыбнулся Нарсисо, поправляя перчатку. — Но, как говорят у нас в Кастилии, чтобы наступил мир, иногда нужно правильно распределить запасы топлива.
Глава 2. «Январский дебют»
И вот наступило воскресенье, 9 января 1900 года. Это был первый официальный выход Нарсисо в новом веке. Аудиенция у Великого князя Михаила Николаевича, о которой сообщил «Правительственный вестник», была ключевой. Михаил Николаевич, как глава Государственного совета, должен был поставить финальную печать на «коммерческом» соглашении о портах.
В залах Ново-Михайловского дворца пахло мастикой и дорогим табаком. Нарсисо стоял в ряду других посланников. Рядом с ним нервно теребил ленту бразилец Лисбоа, а сиамец Фия-Магибаль-Бориракс застыл в восточной неподвижности.
Но всё внимание присутствующих было приковано к испанцу. Его имя в списке «Вестника» шло первым не случайно — это был знак особого расположения.
Когда подошла очередь Вистаэрмосы, Великий князь Михаил Николаевич, опираясь на трость, внимательно оглядел его. На его груди, прямо под орденами, действительно сиял тот самый сапфир, о котором предупреждала Елена.
— Герцог, — старик подал ему руку, что было высшим знаком доверия. — Ваш приезд в Россию совпал с началом нового столетия. Говорят, испанцы умеют видеть будущее. Что вы видите в 1900 году для наших стран?
Нарсисо склонился, и в этот момент он заметил в дверях зала фигуру Елены Волконской. Она стояла среди фрейлин, и её взгляд был направлен прямо на него.