Андрей Меньщиков – Вся дипломатическая рать (страница 16)
Император подошел к окну. Снег медленно падал на спящие аллеи. В этот миг решалось, потечет ли каучук Лисбоа по мирным проводам или в Пекин пойдут эшелоны с солдатами.
— Скажи Бориранксу, — наконец произнес Николай, не оборачиваясь. — Я услышал его. И передай «Николаше»: пусть готовит дивизии, но... ни шагу через границу без моего личного слова. Мы не будем поджигать этот дом. Мы выставим стражу.
***
Когда Константин вернулся в Петербург и передал эти слова Фья-Магибалю, сиамец впервые за два дня закрыл глаза и глубоко вздохнул. Свиток Янг-Ю сработал не как детонатор, а как предохранитель.
Но на выходе из дворца Фья-Магибаль столкнулся с капитаном Пенном. Британец стоял у своей кареты, поправляя цилиндр.
— Вы сегодня часто бываете у Великих Князей, Бориранкс, — произнес Пенн с ледяной улыбкой. — Говорят, в Гатчине сегодня тоже было беспокойно. Неужели орхидеи в Сиаме так капризны, что требуют вмешательства самого императора?
— Орхидеи любят тишину, капитан, — ответил Фья-Магибаль, садясь в экипаж. — И сегодня мы сделали всё, чтобы эта тишина не превратилась в грохот ваших канонерок.
Глава 5. «Между строк "Вестника"»
Утро вторника пахло свежей типографской краской и морозом. Фья-Магибаль-Бориранкс сидел в своем кабинете, развернув второй номер «Правительственного вестника». В колонке официальных известий чернел список дипломатов, представленных Государю в Георгиевском зале.
— Посмотри, Прават, — негромко произнес он, указывая на строчки. — Для обывателя это просто перечень фамилий. Но для нас это шахматная доска, где фигуры уже начали свое движение.
Он провел пальцем по именам китайской миссии: Хо-Иен-Шинг, Лэ-Иу-Шэ, Сун-Цэ-Лин... Целая свита.
— Их посланник, Янг-Ю, не вписан здесь сегодня, — Фья-Магибаль помрачнел. — Он — гроссмейстер, который слишком занят спасением своего короля, чтобы улыбаться на приемах. Он прячет своих советников за парадным списком, пока сам сжигает шифровки в подвалах на Садовой. Он знает то, чего не знает даже этот «Вестник»: его империя доживает последние месяцы, и он, Янг-Ю, умрет вместе с ней, здесь же, в Петербурге, не выдержав тяжести этих стен.
Сиамец перевел взгляд на британскую часть списка.
— Рональд Грэм, второй секретарь... Изящный молодой человек, любимец дам. Но за его спиной всегда стоит тень Пенна. Капитан не любит списков, Прават. Его нет в газетах, он не «имеет чести быть представленным». Его стихия — не Георгиевский зал, а полумрак портовых доков и пыль критских дорог. Пенн — это невидимая рука Британии, которая пишет свою историю между строк нашего «Вестника».
Фья-Магибаль отложил газету. На странице рядом со шведом Халлином и болгарином Ганчевым стояло имя: состоящий при сиамской миссии г. Луанг Визутр-Коза.
— Мои люди здесь, — прошептал он. — Они — маленькие лотосы в этом ледяном океане. Японец Мурата уже точит свою самурайскую сталь, оглядываясь на Китай, а бразилец де-Альмейда Брандао мечтает о солнце Рио. Мы все заперты в этих списках, как в клетке.
Он встал и подошел к окну. Петербург жил по расписанию «Вестника», не подозревая, что Янг-Ю уже передал свой свиток, а Пенн уже зарядил свои револьверы.
— Мы дописали свою главу, Прават. Теперь пусть история попробует стереть наши имена с этих страниц.
ЭПИЛОГ. «Аромат сандала над Невой»
Весна на берегах Невы в этом году была запоздалой и капризной. Когда белые ночи начали вступать в свои права, Фья-Магибаль-Бориранкс стоял на палубе парохода, уходящего в Стокгольм. Его миссия в Петербурге была завершена. Он увозил с собой не только орден Святой Анны 1-й степени, пожалованный ему Государем, но и нечто гораздо более ценное — понимание того, как устроено сердце этого северного великана.
Рядом с ним, кутаясь в легкую шаль, стояла Прават. Она смотрела на удаляющийся шпиль Петропавловской крепости, и в её глазах не было печали — лишь спокойствие человека, возвращающегося в родные воды.
— Прават, — тихо произнес Бориранкс. — Ты помнишь тот январь? Мраморный дворец, сталь Николая Николаевича и свиток Янг-Ю... Нам казалось, что мир рушится.
— Мир всегда рушится для тех, кто не умеет ждать рассвета, — ответила она. — Ты сделал то, что должен был. Ты сохранил наше небо чистым, пока здесь гремели грозы.
Фья-Магибаль вспомнил прощальный обед у Великого Князя Константина Константиновича. К.Р. подарил ему сборник своих стихов с надписью: «Тому, кто научил меня слышать шепот Востока сквозь звон шпор».
Судьба Фья-Магибаля после Петербурга была блестящей. Он вернулся в Сиам, где стал одним из ближайших советников короля Чулалонгкорна, помогая реформировать страну так, чтобы она осталась единственным независимым государством в Юго-Восточной Азии. До конца своих дней он с теплотой вспоминал петербургские метели, утверждая, что именно русский холод научил его по-настоящему ценить сиамское солнце.
Уходя за горизонт, Фья-Магибаль в последний раз взглянул на город. Он знал: за его спиной остается «Мир адмиралов», где Энрике Лисбоа всё еще пишет свою книгу, а Янг-Ю ведет свою безнадежную борьбу. Но сиамский лотос устоял. Он прошел через лед и сталь, сохранив на своих лепестках аромат сандала и мудрость древнего Востока.
Книга 4. «Тень Дракона: Реквием Янг-Ю»
Глава 1. «Три зимы на берегах Невы»
Янг Ю стоял у окна посольства на Садовой, наблюдая, как колючий снег заносит гранитные плиты. Это была его четвертая зима в России. За три с лишним года, прошедших с момента вручения верительных грамот, он научился понимать этот город так, как не понимали его временные гости — бразилец Лисбоа или сиамец Бориранкс.
Он помнил Петербург другим — праздничным, пахнущим надеждой 1897 года. Тогда, после коронации Николая II, казалось, что Срединная Империя и Россия станут неразрывным союзом. Он подписывал бумаги о строительстве железной дороги через Маньчжурию, веря, что рельсы станут нитями шелка, связывающими два мира.
— Три года, — прошептал Янг Ю по-китайски, касаясь холодного стекла. — Три года я смотрел, как наши «друзья» отсекают от Китая кусок за куском.
В памяти всплыл страшный март 1898 года. Захват Порт-Артура. Ян Юй помнил ледяную вежливость графа Муравьева и твердость Витте. Россия, обещавшая защиту, сама взяла в руки нож. Ему, посланнику великой династии Цин, пришлось тогда «сохранять лицо», подписывая аренду Квантуна, пока сердце его обливалось кровью. Он видел, как его страна превращается в пирог, который великаны делят за обеденным столом, а он — лишь свидетель этого пиршества.
Эти три года превратили его из энергичного дипломата в тень. Он изучил каждый шорох в залах Зимнего дворца, знал истинную цену улыбок Великих Князей и понимал, что за блеском парадов скрывается аппетит хищника. В его доме на Садовой супруга и дети старались создать островок Пекина, но даже запах самого дорогого чая не мог перебить запах петербургского тлена.
— Ваше Превосходительство, — негромко произнес вошедший советник Хо-Иен-Шинг. — В «Вестнике» пишут о представлении новых посланников. Лисбоа, Бориранкс... Они еще полны иллюзий.
Янг Ю медленно обернулся.
— Иллюзии — это роскошь для новичков, Хо. Мы с вами уже перешли в разряд тех, кто просто ждет последнего удара гонга. Эти три года научили меня одному: в Петербурге нельзя согреться, можно только замерзнуть с достоинством.
Он посмотрел на стопку свежих донесений. 1900 год начинался не с балов, а с пожаров в провинции Шаньдун. Янг Ю знал то, чего не видели другие: эти три года были лишь затишьем перед великим обвалом. Дракон был ранен, и стервятники уже кружили над его головой, примеряя мундиры с золотым шитьем.
— Завтра 10 января, — сказал Янг Ю. — Марафон по дворцам. Я пойду туда в последний раз не как проситель, а как человек, который видит конец этой долгой игры.
Глава 2. «Одинокий визит»
Понедельник для дипломатического корпуса стал днем бешеной гонки. Пока кареты Лисбоа и Фья-Магибаля метались между дворцами, китайский посланник Янг-Ю хранил странное, почти пугающее спокойствие. Он не поехал к суровому Михаилу Николаевичу, он не пошел слушать стихи к Константину Константиновичу. Его маршрут в этот день был краток и выверен.
Дворец Великого Князя Павла Александровича на набережной Мойки сиял огнями. Здесь, среди парижского лоска и легкомысленного смеха, Янг-Ю выглядел как пришелец из иного, бесконечно древнего мира. Его тяжелый халат с вышитыми драконами казался вылитым из бронзы на фоне легких мундиров адъютантов.
— Китайский посланник, господин Янг-Ю! — провозгласил церемониймейстер.
Павел Александрович встретил его с той же безупречной улыбкой, что и остальных, но в глазах Великого Князя на миг мелькнуло замешательство. Янг-Ю не был новичком. Он не видел коронации в Москве, но он видел её горькие плоды. Ли Хунчжан рассказывал ему о клятвах в верности, данных в 1896-м, но для Ян Юя настоящая Россия открылась в марте 1898 года.
Он никогда не забудет тот день в министерстве, когда граф Муравьев, всё так же безупречно вежливый и холодный, сообщил ему, что русские эскадры уже вошли в бухту Порт-Артура. Это не было защитой от Японии, о которой договаривались в Москве. Это был захват. Ян Юю, посланнику великой династии, пришлось тогда "сохранять лицо", подписывая аренду Квантуна, пока сердце его обливалось кровью. Он видел, как его страна превращается в пирог, который великаны делят за обеденным столом, а он — лишь безмолвный свидетель этого пиршества.