Андрей Меньщиков – Вся дипломатическая рать (страница 15)
Янг-Ю достал из широкого рукава свиток, запечатанный тяжелым черным воском. В полумраке чайной комнаты этот свиток казался живым существом.
— Здесь — карта. На ней отмечены течения того пожара, что вы называете «восстанием боксеров». Там указаны места, где они ударят завтра. Благовещенск, Харбин, Пекин... Если я отдам это официально, мои же люди в посольстве казнят меня за измену. Если промолчу — погибнут тысячи ваших и тысячи моих.
Он подтолкнул свиток по столу к Фья-Магибалю.
— Вы — Сиам. Вы — вода. Вы не претендуете на наши земли, вы не строите железных дорог на наших костях. Передайте это русским Романовым. Но не как военный рапорт, а как предостережение другу. Пусть это будет «слух из Бангкока», «вестка от купцов»... что угодно. Лишь бы сталь Николая Николаевича не обрушилась на нас раньше времени.
Фья-Магибаль взял свиток. Он чувствовал, как бумага, впитавшая запах пекинских пожаров, жжет ему ладонь.
— Вы просите меня о невозможном, Янг-Ю. Вы просите меня стать посредником в игре, где ставкой — мировая война.
— Я прошу вас стать человеком, Бориранкс. Потому что дипломатов в этом городе много, а людей, чувствующих боль соседа, почти не осталось.
Глава 4. «Совесть под соболями»
Весь обратный путь в карете Фья-Магибаль молчал. Свиток лежал у него на коленях, скрытый складками тяжелой шубы. Петербург за окном жил своей обычной январской жизнью: звенели бубенцы, офицеры в распахнутых шинелях смеялись, выходя из кондитерских, а на набережной Лейб-гвардия проводила смену караула.
— Мы не можем пойти к Павлу Александровичу, — наконец произнес Фья-Магибаль. — Он слишком влюблен в блеск жизни, он сочтет это досадной помехой для балов. И мы не можем пойти к Николаю Николаевичу — он увидит в этом лишь цель для атаки.
Прават посмотрела на него. Её глаза, глубокие и мудрые, отражали свет газовых фонарей.
— Есть третий. Тот, кто вчера читал нам стихи. Константин Константинович. Он — поэт. А поэты, Алексей... они слышат стон земли раньше, чем его зафиксируют приборы. Он не захочет крови. Он захочет спасения.
— Но если Пенн узнает, что я носил секретные карты к кузену царя... — Фья-Магибаль запнулся. — Сиамская миссия будет объявлена гнездом шпионов.
— Мы уже в гнезде, — ответила Прават. — И раз уж мы здесь, давай сделаем так, чтобы это гнездо не сгорело.
***
Если залы Николая Николаевича пахли порохом, то Мраморный дворец Великого Князя Константина Константиновича встретил гостей запахом воска, старых книг и свежего жасмина, который вопреки морозам цвел в скрытых оранжереях.
Фья-Магибаль-Бориранкс вошел в залу не один. Рядом с ним, в тяжелых шелках, едва слышно шуршащих по паркету, шла его супруга Прават. Её присутствие меняло всё: она была живым доказательством того, что Сиам пришел в Россию не только за союзами, но и с открытым сердцем.
— Посмотрите, Прават, — шепнул Фья-Магибаль, когда они приближались к принимающей чете. — Здесь нет солдат. Здесь живут тени поэтов.
Навстречу им вышла Великая Княгиня Елизавета Маврикиевна. Она приняла сиамскую гостью с той особенной, тихой лаской, которая была так редка при петербургском дворе.
— Мы рады вам, госпожа Магибаль, — произнесла Великая Княгиня на мягком французском. — Мой супруг говорит, что Восток — это колыбель мудрости. Надеюсь, в нашем Мраморном доме вы не почувствуете холода.
В это же время в другом конце залы разыгрывалась иная сцена. Энрике Лисбоа — наш меланхоличный бразилец — стоял в окружении своего семейства. Его супруга и дочери, одетые в платья цвета утреннего моря, казались экзотическими цветами, случайно занесенными в ледяной чертог. Рядом с ними шептались девицы Лойгорри — три дочери испанского посланника, чьи гордые кастильские профили и черные веера вносили в атмосферу вечера ноту южной страсти.
Фья-Магибаль поймал взгляд Константина Константиновича. Великий Князь, поэт под псевдонимом «К.Р.», смотрел на это собрание наций с нескрываемым восхищением.
— Вы видите это, Бориранкс? — К.Р. подошел к сиамцу, держа в руках ту самую «португальскую тетрадь» Софьи Ферзен, которую она успела ему показать. — Здесь сегодня нет дипломатии. Здесь — человеческий ковчег. Бразильские дочери, сиамские шелка, испанские розы... Мы все пытаемся согреться у одного огня.
— Ваше Высочество, — Фья-Магибаль склонился над свитком Янг-Ю, который всё еще жег ему руки под мундиром. — Этот огонь может стать пожаром. Я пришел к вам, потому что среди этого семейного тепла я чувствую холод чужой беды.
Он отвел Великого Князя в сторону, под сень огромного фикуса.
— Китайский посланник Янг-Ю был сегодня здесь. Он не может говорить открыто — за его спиной стоят тени фанатиков. Но он доверил мне это.
Бориранкс протянул свиток. В эту минуту, пока жены дипломатов обсуждали музыку Чайковского, а девицы Лойгорри кокетничали с адъютантами, два человека в тишине Мраморного дворца решали судьбу миллионов.
Константин Константинович медленно вскрыл воск. По мере того как его глаза пробегали по карте «боксеров», его лицо становилось почти прозрачным.
— Мой Бог... — прошептал поэт. — Это же приговор. Если я не донесу это до Ники... до Государя... завтра эти дети, — он указал на дочерей Лисбоа и Лойгорри, — будут читать в газетах о гибели нашего мира.
— Именно поэтому я здесь, — тихо ответил Фья-Магибаль. — Защитите Поэта в себе, Ваше Высочество. Не дайте Воину Николаю превратить этот свиток в повод для бойни. Пусть Россия станет щитом, а не мечом.
В этот момент в зале зазвучала музыка. Скрипки начали тихий вальс. Фья-Магибаль вернулся к своей супруге, а Лисбоа — к своим дочерям. Но над всем этим блеском и смехом уже висела тень китайского дракона, которую сиамский мудрец передал в руки русского поэта.
Глава 4. «Снег над Царским Селом»
Мраморный дворец опустел. Кареты разъехались, унося в морозную мглу шелест шёлка, ароматы жасмина и тайные тревоги дипломатов. Но в кабинете Великого Князя Константина Константиновича свет не гас до самого рассвета. Поэт, скрывавшийся под скромным «К.Р.», сидел у окна, глядя на замерзшую Неву. Свиток Янг-Ю, вскрытый и изученный, лежал на столе, словно оголенный нерв.
— Боже мой, — прошептал Константин, потирая виски. — Если я промолчу — кровь будет на моих руках. Если скажу «Николаше» — он превратит Пекин в пепел.
Он знал своего кузена, императора Николая II. Тот не любил резких движений, он ценил тишину и семейный уют. Но Гатчина и Царское Село жили по своим законам, часто не слыша того, что происходит за границами империи. Константин приказал подать экипаж. Ему предстояло совершить самый важный визит в своей жизни — не к полкам, а к совести государя.
***
В доме Фья-Магибаля-Бориранкса утро началось не с молитвы, а с ожидания. Сиамский посланник сидел в малой столовой, где пахло крепким чаем и тропическими специями. Его супруга Прават разливала напиток, её движения были точными и скупыми. Вчерашний блеск «Мраморного приюта» казался сном.
— Ты не спал, — тихо произнесла Прават. — Ты думаешь о тех детях, которых видел вчера?
Фья-Магибаль поднял глаза. Перед ним стоял образ дочерей Энрике Лисбоа и девиц Лойгорри. Их смех всё еще звенел в его ушах.
— Я думаю о том, что этот смех может оборваться, Прават. Янг-Ю доверил мне не просто карту. Он доверил мне жизни. Если Николай Николаевич узнает о плане «боксеров» первым — он использует его как повод для славы. А я... я хочу, чтобы это стало поводом для спасения.
В этот момент в дверь постучали. Это был Энрике Лисбоа. Бразилец выглядел постаревшим на десять лет. Его меланхолия сменилась острой, почти физической тревогой.
— Фья-Магибаль, друг мой, — Лисбоа сел за стол, не снимая перчаток. — Мои дочери сегодня спрашивали, почему на улицах так много патрулей. Весь город шепчется о «китайской угрозе». Пенн... этот английский лис, он был у меня утром. Он намекнул, что Великобритания «готова защитить интересы цивилизации», если Россия проявит слабость.
Сиамец медленно поставил чашку.
— Пенн хочет пожара, Энрике. Для Лондона война России в Китае — это подарок. Она отвлечет Петербург от Индии и Персии. Но мы с вами... мы не должны дать им зажечь эту спичку.
***
Великий Князь Константин Константинович шел по бесконечным коридорам Александровского дворца. Здесь было тихо, пахло хвоей и детским смехом — императорская семья жила в своем коконе.
Николай II принял его в малом кабинете. Государь был в простом полковничьем мундире, он курил папиросу, глядя на зимний парк.
— Константин? В такой час? Ты выглядишь так, будто увидел привидение в Мраморном дворце.
— Хуже, Ники, — Константин положил свиток на стол. — Я увидел будущее. Это принес сиамский посланник. Тайный дар от Янг-Ю. В Пекине готовится резня, государь. И наши казаки в Благовещенске — они под прицелом.
Николай медленно взял бумагу. Пока он читал, на его лице не дрогнул ни один мускул, но пальцы, державшие папиросу, заметно напряглись.
— Сиамец? Почему он не пошел к Муравьеву? Или к «Николаше»?
— Потому что «Николаша» захочет войны, Ники. А Бориранкс и Янг-Ю просят о мире. Они просят нас усилить охрану, предупредить людей, но не переходить границу первыми. Они просят Россию стать щитом, а не мечом.