Андрей Меньщиков – Вся дипломатическая рать (страница 14)
***
Внутри зала царило величие, от которого захватывало дух. Фья-Магибаль стоял в шеренге дипломатов. Справа от него меланхолично вздыхал бразилец Энрике Лисбоа, слева — гордо выпятив грудь, стоял испанец герцог де Вистагермоза. Чуть поодаль, словно тень, застыл китаец Янг-Ю.
Когда церемониймейстер трижды ударил жезлом о паркет, возвещая о начале приема, Фья-Магибаль почувствовал, как по залу пробежал электрический ток. Вошел Великий Князь Михаил Николаевич.
— Сиамский посланник Фья-Магибаль-Бориранкс! — провозгласил голос, отразившись от высоких сводов.
Сиамец шагнул вперед. Его поклон был медленным, исполненным той древней грации, которой учились поколениями при дворе династии Чакри. Когда он поднял глаза, он встретил взгляд старого Великого Князя — мудрый, немного усталый, но искренне заинтересованный.
— Мы рады видеть представителя Сиама в эти дни, — произнес Михаил Николаевич на безупречном французском. — Наш Государь хранит самые теплые воспоминания о вашем Короле. Надеюсь, наши метели не испугают вас, господин посланник.
— Ваше Императорское Высочество, — голос Фья-Магибаля был мягким, но отчетливым. — Метель — это лишь маска на лице земли. Мы в Сиаме знаем: чем холоднее зима, тем прекраснее будет весна. Мы привезли вам тепло наших сердец и верность нашего союза.
За спиной Великого Князя, среди фрейлин в белых платьях, Фья-Магибаль заметил молодую женщину. Это была Софья Ферзен. Она смотрела на сиамца с нескрываемым любопытством, и в её взгляде он прочитал то, что позже станет главной темой его донесений в Бангкок: «Россия — это великан, который хочет согреться, но не знает, как это сделать, не раздавив того, кто несет огонь».
Так начался этот марафон по петербургским дворцам. 9 января стало днем знакомства, но впереди был понедельник, 10 января — день, когда Фья-Магибалю предстояло встретиться сразу с тремя Великими Князьями и понять, на чьей стороне на самом деле сила этой огромной страны.
Глава 2. «Три лика Януса»
Понедельник, 10 января 1900 года, не принес Петербургу облегчения. Мороз окреп, превратив воздух в колючее серебро, которое, казалось, звенело при каждом вдохе. Фья-Магибаль-Бориранкс сидел в карете, кутаясь в тяжелую соболью шубу — прощальный дар короля Чулалонгкорна. Рядом с ним, неподвижная и величественная, как статуя из темного сандала, сидела его супруга Прават. Её шелковое платье цвета ночного лотоса скрывалось под мехом, но крупные бриллианты в ушах поблескивали в такт покачиванию экипажа, выхватывая скудные лучи январского солнца.
— Сегодня, Прават, мы увидим три сердца этой страны, — негромко произнес Фья-Магибаль на родном наречии, глядя на проплывающие мимо ледяные громады Исаакия. — Мы должны понять, какое из них командует сталью, а какое — совестью. Мы — лотос, который должен расцвести на этом льду, не замерзнув.
Первой точкой их пути стал Мраморный дворец. Здесь, под сводами, хранившими тишину огромной библиотеки, их ждал Великий Князь Константин Константинович. В его залах пахло не гвардейским плацем, а старой бумагой и дорогим табаком. К.Р. принял сиамскую чету в своем кабинете, где на столах лежали не карты маневров, а раскрытые книги.
— Господин Бориранкс, — Константин Константинович мягко, по-братски пожал руку посланнику. — Мой кузен Николай рассказывал, что в Бангкоке даже камни пахнут цветами. В моем доме цветы выживают только под стеклом оранжерей. Как и наши мечты.
— Ваше Высочество, — Фья-Магибаль склонил голову, и его золотой шлем сверкнул в полумраке кабинета, — истинная мечта не боится холода, она лишь ждет своего часа. Мой Король верит, что Россия — это великий сад, который просто временно занесен снегом.
Пока мужчины вели этот тонкий, почти поэтический диалог, Прават молчаливо наблюдала за Великой Княгиней Елизаветой Маврикиевной. Это был безмолвный поединок двух миров: европейской сдержанности и восточной глубины.
Но время не ждало. Карета несла их дальше, к Мойке, во дворец Великого Князя Павла Александровича. Здесь атмосфера переменилась мгновенно, словно они пересекли границу между Петербургом и Парижем. Легкий смех, звон хрусталя и аромат тончайших духов заполнили залы. Павел Александрович, самый изящный из братьев покойного императора, ослеплял своей галантностью.
— Ах, Сиам! — воскликнул он, целуя руку Прават с таким изяществом, словно это была сцена из пьесы. — Мы в Петербурге слишком скучны и серы. Нам не хватает ваших красок и ваших слонов в золотых попонах.
Фья-Магибаль улыбался, но за этой легкостью он видел ту же тревогу, что и в глазах Константина. Все ждали вестей из Китая, где пожар восстания уже лизал границы империи, и эта легкость Павла казалась ему лишь попыткой отгородиться от грозного будущего.
— Краски Сиама — это лишь отражение солнца, Ваше Высочество, — ответил сиамец. — Но когда наступает затмение, важны не цвета, а зоркость глаз.
Финалом же этого невероятного дня стал визит на Петровскую набережную, к Великому Князю Николаю Николаевичу Младшему. «Николаша» был полным антиподом своих кузенов. Огромный, почти двухметрового роста, он казался ожившим памятником русской гвардии. Когда Фья-Магибаль вошел в его зал, он почувствовал, как воздух стал плотным от запаха выделанной кожи и ружейного масла.
Николай Николаевич стоял у окна, заложив руки за спину. Повернувшись, он посмотрел на невысокого сиамца сверху вниз, словно оценивая его как боевую единицу перед решительной атакой.— Сиам, — громыхнул его голос, от которого, казалось, задрожали подвески на люстрах. — Я слышал, вы закупаете наши винтовки. Хороший выбор. Но помните, Бориранкс: винтовка — это только кусок железа. Главное — это воля того, кто нажимает на курок.
— Ваше Императорское Высочество, — Фья-Магибаль выпрямился, и в его хрупкой фигуре вдруг проступила мощь древних воинов Аютии. — Мы в Сиаме говорим: слон не боится тигра не потому, что он велик, а потому, что его сердце спокойно. Наша воля — это наше спокойствие.
Николай Николаевич неожиданно рассмеялся — громко, по-солдатски, и этот смех заполнил всё пространство залы.
— Спокойствие! Вот чего нам здесь не хватает. Добро пожаловать, посланник. Вы — первый из гостей, кто не отвел глаз перед моим ростом.
Возвращаясь вечером в карете, Фья-Магибаль закрыл глаза, чувствуя, как в голове теснятся образы этого безумного дня. Поэт, Эстет и Воин. Три головы одного орла, смотрящие в разные стороны.
— Прават, — обратился он к жене, когда карета поравнялась с черными водами Невы. — Эта страна напоминает мне великана, который сам не знает, какая рука у него главная. Поэт пишет стихи, Эстет танцует, а Воин точит меч. Нам нужно быть рядом с Воином, чтобы защитить Поэта. Но верить мы должны только своему сердцу.
Над Петербургом занималась багровая заря, похожая на отблеск далекого пожара в Пекине. Фья-Магибаль понял: время спокойных разговоров заканчивается. Сталь Николая Николаевича скоро будет раскалена докрасна.
Глава 3. «Чай и пепел»
Вторник в Петербурге выдался серым и бесцветным, словно старая гравюра. Ветер с залива, который русские называли «хиусом», не просто дул — он жалил, пробираясь сквозь самые плотные соболя. Фья-Магибаль-Бориранкс стоял у окна в своем особняке, глядя, как дворники в белых фартуках яростно скребут гранит тротуаров. Вчерашний блеск Великих Князей сегодня казался ему лишь тонкой позолотой на треснувшем сосуде.
— Прават, посмотри на этот город, — негромко произнес он, когда супруга вошла в кабинет. — Он кажется незыблемым, как скала. Но камни не умеют гнуться, они только трескаются.
Прават подошла и положила руку ему на плечо. Она была в простом, но изысканном платье из темного шёлка, а её взгляд был устремлен туда же — в туман над Невой.
— Нам прислали приглашение, — сказала она. — Но не во дворец. Это записка от китайского посланника Янг-Ю. Он просит о встрече в чайном доме на Садовой. В месте, где «пар от чая скрывает лица».
Фья-Магибаль медленно повернулся. Янг-Ю вчера на приеме у «Николаши» выглядел как человек, чей дом уже охвачен невидимым пламенем.
— Едем, Прават. Если старый дракон зовет лотос в чайный дом, значит, вода в его пруду закипела.
***
Это было странное заведение — крошечный островок Востока, зажатый между доходными домами и имперскими канцеляриями. Внутри пахло сушеным жасмином, сандалом и той особенной пылью, что скапливается годами на антикварных ширмах. Янг-Ю сидел в самом дальнем углу, в тени огромного веера. Его длинные пальцы, похожие на костяные палочки, сжимали чашку из прозрачного фарфора.
— Мы соседи по великому океану, Бориранкс, — произнес Янг-Ю на безупречном, но горьком французском. — И я пришел сказать вам: океан больше не спокоен. Мой Пекин... он кричит.
Он замолчал, и Фья-Магибаль увидел, как в глазах китайца отражается не дипломатическая хитрость, а смертельная, вековая усталость.
— Вы вчера видели Николая Николаевича, — продолжал Янг-Ю. — Он прекрасен в своей силе. Но он — воин. Если я, посол Китая, официально приду к нему и скажу: «Ваше Высочество, я не контролирую своих людей, в Пекине режут иностранцев», — что он сделает? Он прикажет седлать коней. Его казаки пройдут по Маньчжурии, как нож сквозь масло. Но за этим ножом останется пустыня. Россия не спасет Китай, она его поглотит. А я... я не могу стать тем, кто вручит ключи от своего дома великану.