Андрей Меньщиков – Вся дипломатическая рать (страница 13)
Лето пришло в Петербург внезапно, словно извиняясь за бесконечную зиму. Белые ночи окутали город жемчужным маревом, в котором шпили соборов казались призрачными иглами, прошивающими небо. Энрике Лисбоа, привыкший к яростному солнцу Рио, был очарован этой нежной, неверной тишиной.
— Это время года — как ваши переводы, Софья, — сказал он, когда они гуляли по тенистым аллеям Каменного острова. — В нем нет теней, всё прозрачно и полно тайного смысла.
Софья смеялась, и её смех в неподвижном воздухе парка звучал как серебряный колокольчик. Она была в светлом муслиновом платье, и на фоне старых лип казалась почти невесомой.
— Теперь вы понимаете, Энрике, почему мы так дорожим этим коротким теплом? В нем — вся наша надежда.
Этот год стал для Лисбоа временем открытий. Он не просто сидел в кабинете — он посещал оперу, восхищаясь «Жизнью за царя», обедал в «Кюба», где за соседним столом могли сидеть великие князья, и вел бесконечные споры с русскими инженерами о прочности бразильской резины. Он писал свою книгу — ту самую, где Петербург предстанет перед бразильцами не ледяным адом, а «Венецией Севера».
Но за блеском балов скрывалась тревога. Вести из Китая (Боксерское восстание) и Критские дела заставляли Петербург нервничать. Лисбоа видел, как Ламсдорф в МИДе становится всё суше, а внимание к далекой Бразилии начинает рассеиваться под грузом мировых проблем.
— Они смотрят на Восток, Софья, — делился Энрике своими опасениями в её кабинете на Галерной. — Там война, там сталь. Мой каучук и мой кофе для них теперь — лишь мелкая лавочная сделка.
Софья подошла к нему и бережно перелистнула страницу его рукописи.
— Политика переменчива, как погода на Финском заливе, Энрике. Но то, что вы пишете об этих людях, — это останется. Вы учите нас смотреть друг другу в глаза через океан. Разве это не большая миссия, чем подпись на торговом договоре?
***
Осень принесла с собой пронизывающие туманы и запах тлена от опавших листьев в Летнем саду. Для Энрике наступила вторая зима — то самое время, когда петербургская депрессия начинает грызть даже самых стойких.
В «Правительственном вестнике» стали появляться сообщения о назначениях в новые миссии. Лисбоа понимал: его время здесь близится к закату. Капитан Пенн, всё еще присутствующий на раутах, теперь не спорил с ним открыто. Он лишь вежливо улыбался, зная, что британская дипломатия уже начала свою игру в Южной Америке, подрывая позиции Лисбоа в самом Рио.
— Вы грустны, мой посланник Южного Креста, — прошептала Софья на одном из балов в Гатчине. — Вы уже пакуете чемоданы в своих мыслях?
— Я пакую свое сердце, Софья, — ответил Энрике, глядя на её профиль, который за этот год стал ему дороже всех сокровищ Амазонки. — И я не знаю, хватит ли мне места, чтобы увезти всё, что я здесь нашел.
Глава 6. «Последний бал и тени на снегу»
Ровно год прошел с того памятного воскресенья, когда Энрике Лисбоа впервые предстал перед Великим князем Михаилом Николаевичем. В этот юбилейный январь мороз в столице стоял такой, что даже у Медного всадника, казалось, иней на ресницах стал гуще. Энрике сидел в своем кабинете на Мойке, перелистывая подшивку «Правительственного вестника» за прошлый год.
— Посмотрите, Софья, — он указал на короткую заметку в номере от 9 января 1900 года, где его имя стояло рядом с Вистагермозой и Гильденстольпе. — Здесь я еще полон надежд, что смогу согреть этот город. А теперь... теперь я сам стал холодным, как эти страницы.
Софья, сидевшая в кресле у камина, плотнее закуталась в оренбургский платок — подарок Лисбоа, который он нашел на одной из ярмарок.
— Вы не стали холодным, Энрике. Вы стали мудрым. Вы поняли, что Петербург не нужно греть — им нужно любоваться, как драгоценным камнем, который никогда не согреет руку, но ослепит красотой.
Этот год изменил их обоих. В глазах Софьи появилось затаенное ожидание разлуки, а Лисбоа перестал вскакивать при звуке каждого почтового рожка. Он ждал депешу из Рио. И она пришла в феврале — сухая, официальная бумага о переводе. Миссия была признана «блестяще завершенной».
***
Лисбоа предстояла серия прощальных визитов. В МИДе граф Ламсдорф принял его с необычной для этого сухого человека теплотой.
— Мы будем скучать по вашему кофе, господин посланник, — произнес граф, подписывая памятный адрес. — И по вашей прямоте. В наше время, когда все говорят намеками, ваша бразильская искренность была как глоток чистого воздуха.
Капитан Пенн встретил его на дипломатическом рауте в Английском клубе. Британец выглядел победителем — он добился своего, Россия так и не заключила эксклюзивный договор по каучуку, предпочтя остаться в рамках общих квот.
— Уезжаете, Лисбоа? — Пенн едва заметно усмехнулся. — Ну что же, Крит замирен, Китай в огне... Мир слишком велик, чтобы долго помнить об одной маленькой республике в тропиках.
— Мир велик, капитан, — ответил Энрике, глядя Пенну прямо в глаза. — Но он круглый. И я уверен, мы еще встретимся там, где ваши интриги не будут иметь веса против правды.
***
Май в Петербурге расцветал медленно, мучительно красиво. Белые ночи вернулись, принося с собой то самое призрачное сияние, которое когда-то соединило их души.
Последняя прогулка в Летнем саду была молчаливой. Они шли мимо мраморных богинь, которые теперь были свободны от зимних оков.
— Я оставлю тебе свою тетрадь, — сказала Софья, когда они остановились у решетки. — Я закончила перевод Камоэнса. Пусть это будет мой голос, который будет звучать в твоей голове, когда ты будешь слышать шум океана.
— А я оставлю тебе... — Лисбоа замялся, чувствуя, как ком подступает к горлу. — Я оставлю тебе Петербург, Софья. Таким, каким я его увидел. В моей книге ты будешь главной темой, даже если я ни разу не назову твоего имени.
ЭПИЛОГ
В конце мая 1901 года поезд, увозивший Энрике Лисбоа, медленно отошел от перрона. На вокзале было людно, но Софья Ферзен не пришла. Она стояла в это время на набережной Мойки, глядя на темную воду.
В её руках был маленький флакон из темного стекла — прощальный дар Энрике. В нем была эссенция бразильского кофе, концентрированное солнце его родины. Она открыла пробку, и на мгновение над холодным гранитом Невы поплыл густой, пряный аромат тропиков.
Энрике смотрел в окно вагона, слушая ритмичный стук колес. Поезд уносил его в Берлин, а затем в Лиссабон, где в порту его ждал белоснежный лайнер «Амазонка». Но пока за окном мелькали березы и серые русские полустанки, он всё еще чувствовал на губах холодный вкус петербургского тумана. Железная дорога вела его к океану, но душа его навсегда застряла где-то между Мойкой и Галерной
Лисбоа вернулся в Рио-де-Жанейро. Он проживет долгую жизнь, станет известным писателем и академиком. В его кабинете на самом видном месте всегда будет стоять портрет неизвестной дамы в меховой муфте на фоне зимнего Петербурга.
Он часто будет заваривать кофе по своему «петербургскому» рецепту — чуть горчащему, с привкусом северной тоски. И в эти минуты ему будет казаться, что Южный Крест в небе Бразилии светит чуть менее ярко, чем балтийские глаза фрейлины Софьи Ферзен, которые он увез с собой навсегда.
Книга 3. «Лотос против стали»
Глава 1. «Золото на снегу»
В это воскресенье Санкт-Петербург напоминал декорацию к грандиозной опере, которую решили поставить в ледяном чертоге. Мороз в двадцать градусов превратил воздух в колючую взвесь, а туман над Невой был таким густым, что шпиль Петропавловской крепости казался призрачным копьем, вонзенным в серое небо.
У подъезда Зимнего дворца один за другим останавливались тяжелые кареты. Из них выходили люди, чей вид заставил бы вздрогнуть любого обывателя: перья, золото, меха и ленты. Но даже на этом фоне экипаж, прибывший ровно в полдень, заставил гвардейцев на карауле вытянуться чуть старательнее.
Из кареты вышел человек небольшого роста, чья осанка заставила бы позавидовать любого гвардейского полковника. Фья-Магибаль-Бориранкс, Чрезвычайный посланник и Полномочный министр Его Величества Короля Сиама, впервые официально вступал в права представителя своей страны при русском дворе.
На нем был парадный мундир из тяжелого темно-синего сукна, расшитый золотыми нитями в виде экзотических цветов, а на голове — шлем с высоким золотым пиком, увенчанным пером белой цапли. В его облике не было суеты. Фья-Магибаль шел по ковровой дорожке так, словно под его ногами был не русский снег, а лепестки лотоса в садах Бангкока.
Рядом, едва поспевая за его размеренным шагом, шел секретарь миссии, кутаясь в соболью накидку.
— Ваше Превосходительство, — прошептал секретарь, — в «Правительственном вестнике» уже набрали наши имена. Весь Петербург ждет этого представления. Говорят, Государь лично велел Великим Князьям принять нас с особым почетом.
Фья-Магибаль остановился у массивных дверей Николаевского зала. Он поправил перчатки и взглянул на свое отражение в золоченом зеркале.
— Петербург ждет не нас, Прават. Он ждет чуда. В этом холоде люди мечтают о солнце, и наш Король Чулалонгкорн послал нас, чтобы напомнить им, что солнце существует.