Андрей Меньщиков – Вся дипломатическая рать (страница 12)
Когда двери распахнулись и вошел Великий князь Михаил Николаевич — последний из сыновей Николая I, живая легенда Кавказа и седой исполин русской политики, — Энрике почувствовал, как по спине пробежал холодок. Это была та самая Россия, которая не прощает слабости.
— Бразильский посланник, господин Лисбоа, — торжественно провозгласил церемониймейстер.
Энрике шагнул вперед. Он поклонился, чувствуя на себе внимательный, тяжелый взгляд Великого князя.
— Ваше Императорское Высочество, имею честь представлять Республику Соединенных Штатов Бразилии. Мы привезли в ваш великий город не только наши товары, но и наше глубокое уважение.
Михаил Николаевич медленно кивнул. Его голос, хрипловатый от возраста, прозвучал неожиданно доброжелательно:
— Бразилия... Далекий край. Но я слышал, у вас там крепкий кофе и верные люди. Добро пожаловать в Петербург, господин Лисбоа. Надеюсь, наши морозы не слишком суровы для вашего южного сердца.
Это было признание. Короткое, веское, имперское.
***
Лисбоа шел пешком от дворца к своему дому, наслаждаясь морозным воздухом. Он чувствовал, что сегодня он перестал быть просто иностранцем. Он стал частью этого города.
У Дворцового моста он увидел карету графини Софьи Ферзен. Она приказала остановиться, заметив знакомую фигуру.
— Поздравляю, Энрике, — Софья приоткрыла окно, и облачко пара вылетело из её уст. — В «Вестнике» завтра напишут о вашем представлении. Великий князь остался доволен. Вы выглядели... как Южный Крест на нашем зимнем небе.
— Ваша вера в меня согревает лучше любого меха, Софья, — ответил Лисбоа, касаясь губами её перчатки через окно кареты.
Она улыбнулась и бросила ему маленькую веточку засушенного жасмина, которую хранила в муфте.
— Храните её. Это аромат нашей весны, которая обязательно наступит.
Энрике смотрел вслед уезжающей карете. Он знал, что впереди еще много министерских кабинетов и холодных приемов, но 9 января стало днем, когда он понял: он сможет довести свою миссию до конца.
Глава 3. «Португальская тетрадь»
Февраль в Петербурге — это время, когда небо опускается так низко, что кажется, его можно коснуться рукой. Колючий ветер с залива гнал по Мойке сухую снежную крупу, а в доме Энрике Лисбоа камины горели день и ночь. Но даже их огонь не мог согреть ту пустоту, что росла в душе посланника.
— Меланхолия, — шептал он, листая отчеты из Рио. — Русские называют это «сплин», а у нас это — Saudade. Тоска по тому, что невозможно вернуть.
Отвлечь его могло только одно. Раз в неделю он получал приглашение в небольшой особняк на Галерной, где Софья Ферзен устраивала свои «музыкальные четверги». Там не было имперского пафоса, зато было то, чего Энрике так не хватало: искренность.
В один из таких вечеров, когда гости разошлись к чайному столу, Софья жестом пригласила Энрике в свой кабинет. Комната была наполнена запахом старой бумаги и сухих цветов. На столе, под зеленой лампой, лежала небольшая тетрадь в кожаном переплете.
— Энрике, я хочу показать вам кое-что, — Софья заметно волновалась. — Это мой личный секрет. Даже императрица не знает об этом увлечении.
Она открыла тетрадь. Лисбоа склонился над ней и замер. На плотной бумаге его родной португальский язык переплетался с изящной русской кириллицей. Это были переводы.
— «Лузиады» Камоэнса? — изумленно прошептал Энрике. — И стихи Антеру де Кентала? Софья, откуда... как?
— Пять лет назад мой отец служил в Лиссабоне, — Софья присела к столу, и свет лампы выхватил золотистые искорки в её волосах. — Я влюбилась в этот язык. Он звучит как море, разбивающееся о скалы. В Петербурге никто не понимает этой музыки. Для них это лишь «наречие торговцев». Но я переводила их по ночам, пытаясь передать вашу saudade нашими русскими словами.
Энрике взял тетрадь. Его пальцы дрожали. Он читал строчку на португальском и тут же её русский отклик. Софья сумела уловить ту самую неуловимую грусть, которую он считал исключительно бразильской.
— «Моя душа — как море в час прилива...» — прочитал он вслух. — Софья, вы сделали для моей родины больше, чем все мои верительные грамоты. Вы поняли нашу душу прежде, чем увидели моё лицо.
— Я ждала вашего приезда, Энрике, — Софья подняла на него взгляд своих балтийских глаз. — Когда я прочитала в «Вестнике», что Бразилия присылает своего посланника, я подумала: «Неужели кто-то наконец привезет мне ключ к этим словам?».
Лисбоа почувствовал, как стены ледяного Петербурга окончательно рухнули. В этом маленьком кабинете, среди переводов Камоэнса, он перестал быть «экзотическим дипломатом».
— Теперь я знаю, почему Южный Крест не светит над Невой, — Энрике бережно закрыл тетрадь и взял Софью за руку. — Он не нужен здесь. Его свет — в этой тетради. И в ваших глазах.
В эту ночь, возвращаясь домой под вой февральской вьюги, Энрике Лисбоа впервые не чувствовал холода. У него был союзник. У него была Софья, которая знала тайный код его сердца.
Глава 4. «Кофе и сталь»
Март в Петербурге 1900 года выдался коварным и злым. Днем солнце, отражаясь от золотого купола Исаакия, слепило до слез, обещая весну, но к вечеру город затягивало таким ледяным туманом, что казалось, будто Нева решила вернуться в ледниковый период. Энрике Лисбоа чувствовал: время светских реверансов и осторожных улыбок прошло. Ему нужно было закрепить успех своего представления Великому князю чем-то более весомым, чем просто присутствие в «Вестнике».
— Каучук и кофе, Энрике, — наставляла его Софья Ферзен во время прогулки в Летнем саду. Они шли по аллеям, где статуи всё еще кутались в деревянные футляры, оберегаемые от морозов. Софья выглядела в своей собольей шубке как истинная северная царевна. — Россия сейчас — это огромная стройка. Мы тянем рельсы через всю Сибирь, мы строим заводы. Нам нужна ваша резина для телеграфов и шин. А наш высший свет... он пресыщен французским шампанским. Дайте им энергию тропиков, покажите им Бразилию, которую нельзя забыть.
Лисбоа решился на отчаянный шаг — устроить в своем особняке на Мойке не просто вечер, а «дипломатическую симфонию ароматов». Он приказал выписать из императорских оранжерей огромные пальмы и древовидные папоротники. Окна были плотно занавешены тяжелым бархатом, чтобы ни один луч серого питерского света не разрушил иллюзию.
В залах жгли специальные лампы, и вскоре воздух стал таким густым и теплым, что гости, входя с мороза, невольно расстегивали мундиры. Но главным героем был аромат. Впервые в Петербурге кофе не варили где-то в недрах кухонь. Прямо в залах, на спиртовых горелках в изящных медных сосудах, Энрике сам готовил напиток по рецептам своей семьи. Густой, почти черный, маслянистый дух кофе смешивался с запахом цветущих азалий.
Среди гостей был весь цвет министерств — сухие, как пергамент, чиновники ведомства финансов и адмиралы, пахнущие морем. В углу, с бокалом хереса и неизменной едкой улыбкой, стоял капитан Пенн. Британия ревниво следила за каждым шагом Лисбоа. Лондон не желал отдавать бразильский рынок каучука русским без своего посредничества.
— Господин посланник, — голос Пенна прозвучал нарочито громко, заставив смолкнуть шепот в зале. — Ваше гостеприимство очаровательно, как и эти... декорации. Но не кажется ли вам, что строить торговые отношения великих империй на... напитках — это слишком хрупкая, почти дамская затея?
Разговоры затихли. Энрике почувствовал, как внутри него закипает та самая горячая кровь, которую он так долго сдерживал петербургским протоколом. Он поймал взгляд Софьи. Она стояла рядом с графом Ламсдорфом, поднося к губам маленькую чашечку. Её спокойствие передалось ему.
— Капитан Пенн, — Лисбоа ответил на безупречном французском, и его голос был подобен удару клинка по льду. — Этот напиток дает ясность мысли, которой нам порой так не хватает в этих туманах. А что касается хрупкости... Мой каучук идет на изоляцию ваших же подводных кабелей. Без бразильской «слезы дерева» ваши адмиралтейства замолчат, а торговля превратится в хаос. Я здесь для того, чтобы предложить России этот ресурс напрямую, без лишних остановок в лондонских портах.
Граф Ламсдорф, человек, которого считали живым памятником канцелярии, вдруг поставил свою чашку на мраморный столик. Звук фарфора о камень прозвучал как выстрел.
— Крепко. Очень крепко, господин Лисбоа, — произнес граф, глядя на Пенна с едва заметной иронией. — Как ваш кофе, так и ваши доводы. Завтра в три часа жду вас у себя. Нам нужно обсудить таможенные тарифы на каучук.
Пенн побледнел, коротко поклонился и отошел к выходу. Вечер был выигран. Когда залы опустели, и лишь аромат кофе напоминал о триумфе, Софья подошла к Энрике.
— Вы совершили невозможное, — прошептала она, касаясь его руки. — Вы заставили Ламсдорфа заговорить о деле в частном доме. Но Пенн... он не простит вам этого публичного щелчка. Будьте осторожны, Энрике. Петербург — это лес, где за каждым деревом может скрываться капкан.
— В моих лесах капканы пострашнее, Софья, — ответил Лисбоа, привлекая её к себе. — Но там я знал, ради чего сражаюсь. А здесь... здесь я наконец понял, ради кого.
Глава 5. «Тропики на Каменном острове»