Андрей Мельник – Статус: Всё ещё клинок системы (страница 29)

Я не вмешивался. Стоял у окна и спокойно смотрел, как очередной страж тянет ко мне обрубок руки. В прошлый раз от подобной твари я мог только бежать без оглядки, петляя по этажам и моля всех богов, чтобы не догнала. Теперь я заглянул ей туда, где когда-то были глаза, и не нашёл там ни злобы, ни голода, ни даже простой звериной ярости. Передо мной корчился слабый безумный мутант, лишённый рассудка и доброй половины чувств, искалеченный чьим-то давним проклятьем до состояния ходячего сгустка боли. Он не хотел меня убивать. Он хотел одного: чтобы это, наконец, прекратилось, чтобы кто-нибудь прикончил его.

Чей-то клинок снёс ему голову сбоку, и тело рухнуло на пол. Я даже не шевельнулся в его сторону. Помогать ему было поздно, а мешать чужой работе незачем.

Избранные растекались по дому шумной волной. Одни ломились наверх, на крыши, выламывая чердачные люки, другие выбивали окна и сыпались во внутренний двор. С крыш сорвались птицы с пронзительным визгом. Кривые и перекошенные, с клювами, унизанными мелкими зубами. Они пикировали на чужаков и били, словно пираньи, дорвавшиеся до крови. Только силы были не равны. Избранные сбивали их влёт десятками, и двор понемногу затихал, устилаясь перьями и серой осыпью.

В дальнем углу двора среди остовов ржавых машин висел на стальной перекладине выбитый ветрами ковёр. Рядом, в пыли, валялась плетёная выбивалка. Один из тёмных эльфов — из пришлых на турнир со своими порядками — поднял её, повертел в длинных пальцах с ленивым любопытством, не понимая назначения. Пожал плечами и отшвырнул в сторону, к битым кирпичам.

Отряд Авулуса держался рядом и косился на меня всё чаще и всё откровеннее. Я знал цену этим взглядам. Боец, который посреди зачистки зачем-то застывает у окна и пялится на хлам, нервирует кого угодно. Гурм недовольно фыркнул и переступил с ноги на ногу. Хайя крутила топор и поглядывала на лестницу, прикидывая, откуда полезут следующие. А Дестро был в хвосте. Он вцепился в щит и без продыху бубнил себе под нос про стражей, которых тут развелось не меньше, чем тараканов, и про искажающие кристаллы, что стоят где-то снаружи по периметру.

Эти кристаллы, по его словам, и не такие дома перемалывали. Схлопывали целые города в наглухо запертый мешок без входа и выхода, откуда уже никому не выбраться.

Лея отстала от группы, застыв у обшарпанной стены. На облупленных обоях чья-то детская рука вывела кривое жёлтое солнце и трёх человечков, взявшихся за руки, а выше, на шкафу пылились забытые игрушки. Сестра задержалась там подольше и догнала нас уже молча.

Я перешагнул подоконник и спустился во двор по выступам кладки. Картинка лезла в голову сама, и от неё сводило зубы. Вот так однажды затихнет и Земля. Опустеют дворы, выцветут рисунки на стенах, и кто-то чужой будет бродить здесь, пиная наше барахло и бурча про никому не нужный хлам.

Я поднял выбивалку и стал у ковра. Колотил по нему вполсилы, осторожно, чтобы не порвать истёртую ткань и не сломать оружие чистоты и порядка. Для здешних эта тряпка не стоила и медного гроша. Для меня же она тянула на реликвию из числа тех, за которые избранные привычно грызут друг другу глотки. Пыль поднималась столбом и оседала на чёрных доспехах. Я стоял, не оглядываясь, и спиной чувствовал, как чужие взгляды липнут к затылку. Пускай смотрят и крутят пальцем у виска. Закончив, я свернул ковёр и убрал его в пространственное кольцо.

В подъезд я вернулся без всякой спешки. Бой к тому времени сместился куда-то наверх и в стороны, а я медленно бродил по разорённым квартирам и собирал то, что не нужно здесь ни единой живой душе: видавшую лучшие годы отвёртку с треснувшей пластмассовой ручкой — такой мой сосед по площадке чинил вообще всё на свете, от утюга до моего вечно ломавшегося велосипеда; поношенные боксёрские перчатки, забытые на гвозде у двери кем-то, кто, похоже, давно бросил мечту о ринге; пузатую вазу с отбитым краем; пыльную фарфоровую посуду с тонкой синей каёмкой по ободку; медную турку с прокопчённым боком…

Я и подумать раньше не мог, что буду так отчаянно скучать по всему этому хламу и что снова увидеть его будет настолько больно и захочется выть. Каждая вещь здесь когда-то кому-то служила, кого-то грела, а теперь валяется мусором под ногами у тех, кто и слова такого не знает — «дом».

В дальней комнате, у заклеенного крест-накрест бумажными полосами окна, стоял покосившийся мольберт. Рядом валялся свёрнутый в трубку ватман и приоткрытая коробка засохших красок с потрескавшимися брусочками. Я подобрал и это, аккуратно стряхнув с крышки пыль.

Краски, ясное дело, ни на что путное уже не годились. Рассыпались бы при первом мазке. Но выбросить их у меня попросту не поднялась рука.

Где-то здесь жили люди. Кто-то по утрам гремел туркой и ругал соседский ремонт, кто-то учился рисовать за этим мольбертом и мечтал о собственных выставках, кто-то клеил расписание электричек, чтобы не проспать первую смену. Обычные, мелкие, ничем не примечательные жизни… А потом явился кто-то сильнее, и от всего этого осталась лишь закольцованная декорация, по которой топчутся орки в шипастой броне и сплёвывают под ноги. И ведь ни один из них даже не задумается, что под подошвами у него хрустят чьи-то прожитые годы…

Снаружи долетали крики и обрывки чужих разговоров: кто-то хвастался добычей, кто-то ругался. Дом, двор и крыши уже зачистили, и теперь избранные стянулись к кристаллам искажений. Судя по тому, как туго шло дело, охранявшие их твари не чета блуждающим стражам, что сыпались трухой от одного удара. На каждого наваливались всем скопом и возились минут по десять, прежде чем добить. Стоило разбить очередной кристалл, и по небу с потолком разом разбегались чёрные трещины. Закольцованное пространство рвалось по швам, выпуская дом обратно в общий мир, до которого никому не было дела.

Меня всё это не трогало. Я переходил из квартиры в квартиру, и сестра с отрядом тянулись следом, уже не пытаясь окликнуть меня или вернуть в строй. В одной из квартир, явно женской, обжитой когда-то с любовью, я застыл как вкопанный. В углу набок завалилась деревянная подставка с белым свадебным платьем. По дорогому кружеву расползлись бурые давным-давно засохшие разводы крови.

Я замер над ним и долго не мог отвести взгляда от потемневших пятен.

Лея осторожно тронула меня за локоть и тихо спросила:

— Эй, братишка… Ты ещё с нами?

— Скажи мне, — заговорил я также тихо, — имея силу, что способна стереть с лица земли целый мир, населённый теми, кто слабее тебя, но точно так же мечтает и надеется на лучшее… кем надо быть, чтобы растоптать всё это разом? Миллиарды чужих желаний, чужих надежд и судеб. Кем надо быть, чтобы наплевать на право быть и дышать, которое дал им вовсе не ты, а кто-то совсем другой?..

Я провёл пальцем по краю засохшего пятна, и кружево хрустнуло под прикосновением.

— Почему чьи-то застарелые обиды должны перечёркивать чужие жизни? Чьи-то амбиции, чья-то голодная жажда власти? Система ведь не создавала эти миры. И Мир Избранных не создавала тоже. Она появилась для того, чтобы их хранить. И к чему всё пришло в итоге?

Я повернулся к сестре.

— Так не должно быть, Лея. Этот замкнутый круг, эта бесконечная мясорубка обязаны когда-нибудь остановиться. Мы с тобой всего лишь песчинки, сестра. Хватит ли у нас сил сделать хоть что-то? Уберечь остальных от того, что ждёт их в подобных стенах?

Лея ответила не сразу:

— Конечно, хватит. А иначе зачем вообще поднимать клинок? Зачем сражаться, если не веришь в это? Без веры всё остальное теряет смысл. И ты это знаешь не хуже меня.

Воздух дрогнул, и по стенам пробежало сияние перехода.

[Двенадцатые врата пройдены. Все искажающие кристаллы уничтожены. Закольцованное пространство возвращено в общее измерение. Участники переносятся в зал отдыха.]

Бойцы Авулуса растворялись в свете один за другим. Сестра ушла последней. А меня перенос обошёл стороной и оставил посреди разорённой квартиры над свадебным платьем в засохшей крови. В наступившей тишине перед глазами вспыхнула новая строка.

[Пелена спала. Прежде чем уйти, взгляни на то, что стало с этим миром после поражения.]

Глава 15

Первыми поплыли стены перед глазами. Облезлая краска подъезда пошла рябью, закольцовка нехотя распрямилась, и комната стала длиннее. Да и в целом дрожащее здание преобразилось. Даже в окнах стало больше света.

Я поднялся на крышу и посмотрел на то, что до этого было скрыто от моих, да и любых других глаз. Передо мной лежал город, знакомый и чужой одновременно. Те же приземистые пятиэтажки стояли рядами вдоль разбитых проспектов, у обочин ржавели остовы незнакомых моделей машин, но они напоминали те, на которые я глазел, когда ездил в автобусе на работу.

Детские площадки, столбы для освещения, тротуары… Я бы поклялся, что вырос в одном из этих дворов, если бы не одна деталь: над коробками жилых домов поднимались другие постройки. Громоздкие и тяжёлые, явно рассчитанные стоять до конца времён.

Бетонные гиганты уходили в серое небо, обвешанные эстакадами, на которых ещё торчали остатки какой-то непонятной мне техники. Если бы СССР с его любовью к бетону и размаху дотянул до середины двадцать первого века, а потом всё это накрыл апокалипсис, вышло бы примерно так.