Андрей Маликов – Иллюзия всемогущества (страница 5)

Глава 2

За следующие недели моя жизнь превратилась в цепочку кабинетов, коридоров и томительных ожиданий. Анализы, снимки, бесконечные вопросы и ещё более бесконечные паузы между ответами. Мне даже казалось, что я научился отличать стерильный запах клиники от обычного больничного и перестал вздрагивать при виде игл.

Профессор Игнатов был вежлив, собран и до неприятного внимателен. Он редко смотрел мне в глаза, предпочитая бумаги и экран монитора, но однажды всё-таки позволил себе эмоцию — удивление.

— В вашем возрасте… — он замялся, подбирая формулировку. — Это, мягко говоря, нетипично.

Он не сказал «невозможно». Не сказал «ошибка».

И этого оказалось достаточно.

Диагноз подтвердился.

Болезнь оказалась той самой. Редкой и как у них это часто водится — неизлечимой. С тем самым прогнозом, о котором не принято говорить вслух.

Когда я вышел из его кабинета с заключением в руках, мир и не думал останавливаться. Люди по-прежнему спешили по коридорам, кто-то смеялся, кто-то ругался по телефону. Жизнь вокруг продолжалась с оскорбительной лёгкостью… но по видимому не для меня

За это время он появлялся ещё несколько раз.

Без предупреждения как и в первую встречу.

Иногда — сидя в кресле. Иногда — стоя у окна. Один раз — на кухне, пока я заваривал чай. Он не торопил, не подталкивал и даже никак не комментировал. Лишь задавал один и тот же вопрос, каждый раз с разной интонацией:

— Ну как идут дела?

Я не отвечал.

Он не настаивал.

Теперь я стоял у выхода из больницы, сжимая в руках тонкую папку. Бумага была лёгкой, почти невесомой, но казалась тяжелее всего, что я когда-либо держал в своей жизни.

Я остановился у дверей, не спеша выходить наружу. Да и правда — куда мне теперь спешить? У меня осталось всего-то около полугода.

На работе я взял неоплачиваемый отпуск. Работодатель, конечно, был недоволен, но поступить иначе я не мог. Да и какая, к чёрту, работа, если я скоро умру? А ещё раньше — превращусь в бездумную куклу. Я стоял, глядя на стеклянные двери, и вдруг поймал себя на предательской мысли.

А может… да и хрен с ним?

С этим миром, с его маршрутками, с утренними новостями, с вежливым сочувствием врачей и их аккуратными формулировками. С болезнью, у которой длинное название и короткий срок годности. С этой работой и её начальниками, да вообще со всем этим…

Мне не хотелось умирать.

Не героически, не красиво, не «со смыслом». Просто не хотелось и всё тут.

Я не был готов исчезать по частям, теряя память, себя, контроль над телом. Не был готов стать тяжёлым воспоминанием для друзей и неудобной темой для разговоров. Не был готов к тому, чтобы моя жизнь закончилась вот таким образом.

А там… там хотя бы был шанс.

Пусть я ничего и не знаю о том мире, но по крайней мере в нем я буду живой. Я понимал, что там я буду совершенно один, ни друзей, ни знакомых… вообще никого. Но это всё равно было лучше, чем ждать, пока мой мозг начнёт рассыпаться, как старая рухлядь.

В конце концов, — подумал я, — если этот мир уже списал меня, то почему бы не попробовать сыграть ва-банк и сменить его на другой?

Я медленно выдохнул и опустил взгляд на папку с заключением. Бумаги больше не пугали. Они просто перестали иметь значение.

— Не очень-то мне нравится этот вариант, — пробормотал я. — Но умирать мне нравится ещё меньше.

Я знал, что он услышит. Позволю себе предположить, что и он знал.

Бог всегда появлялся именно тогда, когда я доходил до нужного вывода.

И в этот момент я был почти уверен:

моё «да» уже прозвучало — осталось только сказать его вслух.

На улице, отыскав ближайшую урну, я свернул эту злосчастную папочку в трубку и выбросил. Она мне больше ни к чему.

Достав телефон, я вызвал такси и принялся ждать. И именно в это вынужденное бездействие в голову пришла мысль — такая очевидная, что я даже удивился, почему она не посетила меня раньше.

Если этот бог действительно настолько всемогущ, то почему бы ему просто не вылечить меня от болезни — и дело с концом? Без других миров, правил и условий. Раз — и готово. И по моим соображениям, это было куда проще, чем переносить взрослого человека в другой мир.

Но уже через пару секунд стало ясно: звучит это слишком просто. А в жизни, как известно, ничего простого не бывает. Тем более с богами.

Пусть он и способен на подобное, делать этого он не станет. Иначе зачем весь этот спектакль? Зачем визиты, разговоры, ожидание моего решения? Нет, он явно чего-то добивался. Он ждал, пока я дойду сам до нужного ему решения.

И, надо отдать ему должное,

он дождался.

Такси довезло меня до дома быстро, даже слишком. Я расплатился, поднялся в квартиру и первым делом закрыл дверь на все замки — жест скорее символический, чем осмысленный. Внутри было тихо. Хотя, если подумать, разве могло быть иначе? Я уже давно жил один — не считая кошки, от которой, надо признать, шума было не так уж и много.

Я разулся. Прошёл в комнату и сел в то самое кресло. То самое. Усмехнулся — привычки умирают последними. Или не умирают вовсе.

— Ну давай, — сказал я в пустоту. — Я готов. Выходи.

Пустота не отреагировала.

Прошёл час. Потом второй. Я ходил по квартире, пил воду, проверял телефон, возвращался обратно в кресло. Иногда мне казалось, что воздух вот-вот дрогнет, что за моей спиной кто-то появится, но каждый раз это оказывалось лишь игрой воображения.

Он не пришёл.

Ни вечером.

Ни ночью.

Я почти не спал. Несколько раз просыпался, уверенный, что в комнате кто-то есть, но видел лишь потолок и тени от уличного фонаря. Стинки вела себя абсолютно спокойно — посапывала, свернувшись в клубочек рядом со мной.

Утро наступило без сюрпризов.

Я ждал весь следующий день. Сидел дома, прислушивался к каждому звуку, ловил себя на том, что разговариваю вслух. Время тянулось вязко и медленно, словно издеваясь. Я начинал сомневаться — не в болезни, не в диагнозе, а в самом себе. Может, я просто сошёл с ума? Может, никакого бога не существует вовсе, а болезнь начала прогрессировать, и мой больной мозг вытворяет со мной вот такие жестокие игры.

А что если он действительно не придёт?

Что если всё, что мне оставили, — это знание и больше ничего?

К вечеру второго дня тревога сменилась раздражением. Я не ждал чуда — я ждал ответа. Хоть какого-нибудь.

Но квартира оставалась пустой.

На третий день я почти перестал ждать… кого я обманываю — конечно, я ждал. Хотя бы для того, чтобы доказать самому себе, что я всё ещё в здравом уме. Это ожидание уже не было таким нервозным. Скорее — упрямым. Я бы даже сказал, принципиальным. Если он существует, если всё это не плод больного воображения, то он обязан появиться. Иначе весь этот фарс терял смысл.

День тянулся невероятно долго, я не знал чем себя занять. Бездумно нарезал круги по квартире, наконец-то убрал кружку, которая стояла в спальне невесть сколько, покормил Стинки. Она смотрела на меня внимательно, будто знала больше, чем положено обычной домашней кошке.

Я сел в кресло. Неужели он не придет? И я просто умру через несколько месяцев.

— Ты сам сказал мне почему он, а не я и вот мне самому выпал шанс и где он? — чуть ли не выкрикнул я.

Всё это оказалось ложью. Никаких вторых шансов не бывает. Я прожил свою — не такую уж и короткую — жизнь длиною в тридцать один год.

Много ли я успел за это время? Даже не знаю. Был ли я счастлив? Определённо — да. Хотя случались моменты, которые я не пожелал бы и врагу. Но они уже в прошлом, а в настоящем — только я и Стинки. И ещё пара друзей, с которыми я вижусь с каждым годом всё реже и реже.

Терпимая работа, на которой мне иногда даже нравилось. И при всём при этом казалось, что всё ещё впереди. Какие мои годы? Кто вообще может знать, что с ним случится через год?

Но, увы, я прекрасно понимал — не в этот раз.

К горлу подступил ком, на глаза навернулись слёзы. Был ли я сентиментальным? Отчасти. Но чтобы вот так, разрыдаться… это было на меня не похоже.

И всё же я разрыдался.

Я не знаю, сколько времени прошло. Слёзы высохли сами собой, оставив после себя тупую тяжесть где-то за грудиной и ощущение опустошения, будто меня аккуратно, но настойчиво вычерпали изнутри.