Андрей Ломовцев – Стучались ангелы в окно (страница 9)

Валентина раскраснелась, с открытого лба скатилась капелька пота, глаза заблестели. Павлу уже казалось, будто она сама прыгала с самолёта.

– Партизаны их вытащили, переправили через линию фронта. Эту историю я на встрече ветеранов подслушала, Ивановна как-то в Москве собиралась и меня прихватила, вроде как за компанию. Вот мы два дня просидели возле Большого театра, заведено так у них. Много чего услышала, оттуда истории. Так, два ордена Зинаида с войны привезла, медалей не перечесть, пулю в бедре и контузию. Эх, – она оттёрла пот со лба полотенцем, – посмотрим, может, чего дополнит, когда отойдёт. Надолго вы к нам?

– Только не говорите, что на два дня, вам следует задержаться, посмотреть, как Масленицу на деревне гуляют. – шепнула Зиночка из угла, кокетливо поправляя вырез.

– Да нет, что вы, – будто испугался Павел и снова покраснел, в голову полезли чудовищные по своему обнажённому смыслу образы Зиночки. – Я именно на два дня, о боевом опыте Зинаиду Ивановну расспросить, что чувствовала, чего боялась, кого любила? Статью к двадцать третьему февраля выпустим, на первой полосе пойдёт, главред обещал.

Он отодвинул блокнот, хотелось говорить и говорить, заглушить в голове непристойный хаос образов, не будоражащий плоть и потому неприятный. Валентина сдвинула сковороду, закрыла жаркую печь заслонкой.

– Ну и ладно, и хорошо, два дня – немного, успеете исполнить, чего задумали.

Павел вздрогнул, плеснул кипяток на ладонь, она мысли его читает? Он затряс обожжённой рукой, задул на неё второпях.

– Осторожнее, кипяток же, – Валентина подала ему утирку цвета несвежего молока. – До вас из области приезжали, с Наровчат из газеты, мелкий такой мужонка, на председателя чем-то похож, так тому повезло, тетрадь толстенную исчеркал. Ивановна две ночи с ним исповедовалась.

Валентина прошла к бабе Зине, забрала из сморщенных пальцев папироску, поправила кофту, – Гостевал с Пензы писатель, с колбасой приехал брать репортаж, «Сервелат» называется, сам её под водочку и умял. И свалился прям тута. Так и не дождался истории, сорвался на третьи сутки в ночь на поезд, будто псы искусали, чемодан забыл, вот ведь дела, да, Зин? Помнишь писателя, Фёдором звали, башкой шарахнулся о перекладину.

– Мерзкий мужик, доброго слова не стоит, нечего и вспоминать. – обронила обиженно Зиночка. – И поделом ему.

Ветеранка молчала, не отрывая взгляда от окна, за котором мело, гудело и не видно было ни тропы, ни кустов у ближайшего дома. Соседка вернулась к печи, бросить окурок.

– Давай закурим, товарищ, по одной, – запела вдруг Зинаида Ивановна глухим скрипучим голосом, похожим на звук старого патефона. – Давай закурим, товарищ мой.

И вдруг ткнула в пустоту комнаты дрожащей рукой:

– Эту зачем пустили?

– Ох ты, боже мой, не по нраву она Ивановне, – всполошилась соседка, отодвигая толстым задом скамью и замахиваясь на Зиночку полотенцем. – А ну, брысь отсюда, бесстыжая.

«Надо же, словно кошку гонит, – удивился Павел, противостояние родственных душ показалось забавным, он задумался. – А что, собственно, могли не поделить героическая лётчица Зинаида Ивановна, летающая в тумане собственной памяти, и молоденькая Зиночка, по сути её внучка, откровенно скучающая по мужскому полу в отдалённо стоящей деревне?».

– Как пробирается, не пойму. Блинов вот предлагала сегодня, – Соседка подошла к Зиночке, пригладила её гладкие, точно медь, волосы. – Не хочет блинов-то, крутит хвостом. Говорю, не тревожь старуху. – фырчит. Ивановна не привечает её.

Зиночка, прикрыв глаза, замурлыкала, изогнула узкую спину, старательно изображая кошку. Соседка вернулась за стол, грузно опустила на лавку тяжёлое тело.

– Гоню, она ни в какую, уйдёт в сени, да я пожалею, холодно там, замёрзнет.

– Себя пожалей, дурища. Прожила жизнь с чужими сказками, свою не сложила, – Зиночка зевнула, – Заканчивай уже, да и топай к сваму дому.

– Эту зачем пустила? – заорала страшным голосом прославленная лётчица, не поворачивая седой головы.

Павел вздрогнул. Валентина перекрестилась на образа. И только сейчас он разглядел в красном углу справа от себя потемневший лик на иконе. Зиночка на стуле прыснула в ладонь, точно ребёнок.

– Ты гляди, отбомбилась Ивановна, на запасной возвращается.

– В-о-н, – отчеканила баба Зина, сложив в кулачок фигу. – Пошла вон!

Соседка наложила сложенными в щепоть пальцами крест на груди.

– Во имя отца и святаго духа. Ишь разошлась. Обычно так и бывает, закурить просит, значит, скоро в сознание вернётся. – Валентина бегло перекрестила и Павла, вытягивая ладонь, похожую на переспелую грушу, где под кривыми ногтями чернела грязь. – Во имя отца и святаго духа. Я вам этот альбом проклятущий с собой дам, фотографии с военного времени, немного, но, может, чего отыщете интересного. Одолел меня этот альбом, ей-богу.

Она засуетилась, хватаясь за чайник, чтобы освободить место, сдвинула тарелки с тонкими кружевными блинами.

– Пошла вон. – Зинаида Ивановна притопнула ножкой в коротком, по щиколотку валенке. – Вон. Все пошли вон.

Моргнула одинокая лампа под потолком, в окно сыпануло снегом. Тучная соседка икнула:

– Вы извиняйте, товарищ москвич, но пора на покой Ивановне, С утреца заходите, милости просим, к завтрашнему отойдёт. Истинный крест, отойдёт, да нараскажет историй, не успеете и записать.

Павел посмотрел на рыжую Зиночку, что тёрла розовой пяткой лодыжку, и ему остро захотелось до уютного финского домика, до разговорчивой Дарьи. Он заспешил, позабыв про альбом, торопливо натягивая пальто, не попадал в рукава. Зиночка поплыла по избе следом.

– Провожу вас, темно на деревне, заплутаете не ровён час.

Павел выскочил в густую зимнюю ночь, и валенки провалились в глубокий сугроб. Намело. Не единого фонаря, лишь луна моргала сквозь рваные облака. Он повернул налево, торопливо зашагал в сторону горки, мороз отрезвил, но тревога не покидала, кого гнала из избы лётчица?

Вспомнил про Зиночку, что обещала проводить, и застыл – вот у кого он спросит про ведунью. С молодёжью проще найти общий язык, весёлая она и красивая, небось комсомолка. Паша услышал нежный скрип снега под быстрым и лёгким шагом, подумал, вот она, догоняет, и обернулся.

В летнем платье, ладная фигура Зиночки остро диссонировала с погодой, босые ноги зарывались по щиколотку в снежную пудру.

И Павел побежал. Быстро, как только мог.

Он бежал шустро, шапка норовила свалиться. Чувствовал, как свитер липнет к спине, набухли влагой подмышки. Давненько не проводил такой кросс, да ещё в горку. До вершины оставалось немного, а там его домик, фонарь, сельпо, Дарья в конце концов, люди.

– Да стой же, дурашка московский, не пыхти, знаю, зачем ты здесь.

Голос сладкий, обволакивал точно мёдом, вяз в ушах, обладательница его, словно не взбиралась по снежным ступеням, а всё ещё вещала из угла тёплой избы. Вот дурак, как он не догадался. Павел соскользнул со ступеньки, упал, выставив вперёд руки, ладони обожгло, вывалился из кармана блокнот, исчез в сугробе. Господи, уже видна крыша дома, деревья в снегу, кривые столбы и одинокая лампа сельпо.

Цепкие руки схватили его за талию, дёрнули вниз, и он покатился, перевернувшись на спину, по раскатанной ребятишками наледи. Зиночка заскользила следом, взвизгивая от удовольствия. Павел воткнулся в сугроб, вздымая фонтан белых брызг, Зиночка налетела следом, и жаркое тело её (вот ведь странно, мороз же) навалилось сверху, и влажные, точно после купания, губы жадно впились в его раскрытый для крика рот. Рыжие волосы спрятали их лица от любопытной луны, он ощутил запах луговых трав, мяты, соломы и радости. Провалился в её объятия, почувствовал прилив сил и желания. Желание стало огромным, вздыбилось в брюках и требовало свободы.

Могучая рука потянула его из сугроба. Павел присел, разлепил глаза, вот ведь чёрт; пальто нараспашку, ремень болтается, брюки расстёгнуты, шапки нет.

В свете луны разглядел белые валенки – Дарья, вот так встреча, откуда? Она склонилась, помогая ему подняться.

– Вроде не пьяный. Ты как забрёл сюда, Пал Андреич? Дом твой в другой стороне.

Он застегнул брюки, боже, как неудобно случилось. Дарья выглядела встревоженной, но милой, заботливо отряхнула с его пальто снег, подхватила под руку.

– Ну пошли, товарищ корреспондент, а шапка-то где, у бабы Зины забыл? Ну завтра вернёшь. Повезло тебе, Пал Андреич, что у мужа своего задержалась, а то бы замёрз ты не ровён час.

Павел удивлённо моргнул, – Как это, задержалась?

– В разводе мы, два года почти, а всё как родной. Пьёт третьи сутки, зараза, бардак у него прибрала, самогон отняла, домой уже шла, тут смотрю – ты в сугроб падаешь. Или спешил к кому?

– Не, не знаю, не помню. Подожди, подожди – хорошо, задержалась, а как дети, одни дома?

По его представлению Дарье около тридцати, замужем, ну пусть и в разводе, ну детки должны быть, без вариантов.

Она отвела глаза, будто смутилась.

– Нету детей, потому разошлись.

Павел кивнул, саднило горло, точно болел скарлатиной. Чернел покосившейся дом, узкая тропка к потемневшей двери едва расчищена, в снежном навале остался след от его фигуры.

– Плохой дом, – потянула его в сторону Дарья. – Не пойму, как тебя сюда занесло? Пойдём, время позднее.

Он оглянулся, почему плохой, чем? Состояние будто с похмелья. Спать, спать, устало шептал мозг. На гору карабкались с Дарьей паровозиком, словно дети. Павел ввалился в дом, Дарья передала бутыль мутного первача, и он залпом выпил гранёный стакан и бухнулся спать. Сон накрыл мгновенно, как одеялом.