Андрей Ломовцев – Стучались ангелы в окно (страница 10)

Зиночка появилась из ниоткуда, извинилась и, спустив бретельки, скинула платье. Он знал, что под ним гибкое, молодое тело, налитое соком жизни. Догадался, она и есть та ведунья, в этот раз язык её отдавал копчёным привкусом.

С его мужской силой полный порядок, на нём бесцеремонно устроилась Зиночка. Павлу стало неловко, вроде как изменяет жене, пусть понарошку, во сне, но движенья Зиночки совпали с ритмом сердца, и тело его пробил от затылка до пяток озноб. Он салютовал и чувствовал, как падают с неба звёзды.

И тут боль. Председатель с испитым лицом ив коричневой мантии инквизитора бьёт Павла доской по лбу и кричит: «Ты кого поимел, дурак московский? Ведьму рыжую поимел, вы же теперь заодно – и гореть вам на пару. Колян!».

Зиночка визжит, и возница Колян в рясе крутит ей руки верёвками и, торопясь, обливает оставшимся самогоном обитую фанерою комнату. Вытирает ладони о полотенце и кричит весело председателю – Поджигай.

Председатель вылавливает из печи кусок угля кочергой. Самогон вспыхивает, пламя бьётся о потолок, и тело Зиночки в свете огня кажется бронзовым. Павел вспомнил схожую сцену, в его романе сжигали ведьму, в охотничьем доме на пару с главным героем. И молодой «искатель приключений и ловелас» выбил стулом окно, спасая их жизни.

Павел подхватил Зиночку на руки, огонь лизнул стену дома. Она вытащила из спутанных волос узкий гребень, стальной, с гравировкой старинной вязью, провела пальцем по зубьям, прошептала что-то на каркающем языке. Зачесала гребнем его кудри, которыми гордился больше, чем ростом.

– Зачем? – прошептал он.

Она улыбнулась.

– Хочу перед смертью видеть тебя красивым.

Завыл, беснуясь, огонь, и Павел ломанулся в окно, круша телом горящие ставни.

Паша проснулся. Он сидел перед печкой, закутавшись в простыню, чёрные от сажи руки изгваздали серую ткань, кочерга в стороне, на куске жести дымился уголь. На правой ладони с удивлением разглядел пятно ожога. Потрогал лоб, в волосах никакого гребня не было и в помине. Тьфу блин, вот так сон, будто в собственную книгу попал, ведьмы, костры, инквизиция. Только как объяснить член, торчащий гвоздём из трусов. Выздоровел, получается, излечился?

С утра прибежала Дарья. Розовое с мороза лицо выглядело обеспокоенным.

– ЧП у нас, Пал Андреич, пока ты спал – дом сгорел. Тот самый, возле которого ты ночью упал. А старуха поначалу спаслась, будто мячиком её из окна выбросило, а лет ей за девяносто. Скорой, правда, не дождалась, машине из Наровчат сутки ехать, по такому-то снегу.

Павел поёжился, прошёлся по комнате, пол натужно скрипел под ботинками, в доме он их надевал вместо тапочек.

– А как звали старуху?

– Зинкой-кривой кликали, нога короче другой, ходила – прыгала, точно галка.

Дарья присела на единственный стул, по-простому сказала, без злости.

– Ведьма она, все на деревне знали, дом стороной обходили, сглаза боялись.

– Так… Подожди, – заволновался Павел, замерев у окна в попытке расставить события и персонажей в хронологическом порядке, освободиться от путаницы. – Хорошо, а девица, что встретила нас в избе Зинаиды Ивановны, ну при входе, в сенях. Молоденькая в летнем платье. Я с ней поздоровался, а ты мимо прошла. Я ещё подумал, может, вы с утра виделись? Эта внучка Ивановны, или кто?

Дарья заморгала, сжала кулаки, словно подмёрзла.

– Какая внучка? Баба Зина и замужем-то не была. Ты же с кошкой здоровался. Я тогда удивилась, думаю, сердечный какой мужчинка, животных привечает, заботливый.

– Ох бл*…

– Э… да тебя Зинка-кривая охмурила, ты, как перед домом её оказался, помнишь? Ничего из рук у неё не брал? Говорят, не к добру это.

Павел пожал плечами, интересно, если поменять знаки препинания и интонацию, может, получится иное; говорят – не, к добру это.

Так ему больше нравилось, всё делается к добру и не иначе, именно по этому принципу жили герои утерянного романа.

Какая-то мысль ворочалась, всплывала и таяла, он никак не мог вспомнить, что именно собирался сделать, что за дела остались в странной деревне, незавершённые, а сердце подсказывало, что ещё и не начатые.

Ах да, председатель. Он вдруг подумал, надо пойти в сельсовет, снять официально домик до лета. В Москву возвращаться не имело смысла.

Павел достал чемодан, хранил там обратный билет и паспорт, между страниц лежали двести рублей для ведуньи, ему на первое время хватит. Он откинул крышку и замер, поверх красовался гребень. Павел провел по зубьям ладонью, вот и ответы, спасибо, Зиночка. Или Зинка-кривая, или баба-Зина, как там правильно?

Нет.

Паша вытащил деньги, сунул в карман и захлопнул чемодан. Только Зиночка, и не иначе. Других он не знал.

Павел взглянул на Дарью, тогда что, исполняй намеченное, вот добрейшая женщина, глаз коричневый, как у цыганки, грудь высокая, как любил, аккуратная коса за спиной. А мягкий, окающий говор, проливает тепло в каждом слове.

Он присел перед ней на колено.

– Слушай, Дарья, я тут подумал, может, какой дом продаётся в деревне, а? Решил, поживу на природе до лета, роман перепишу, надоела московская суета.

– Так у меня поживи, – пробормотала, смутившись, Дарья. – Комната свободна, стол имеется, лампа. Нам мужики, сам понимаешь, ох как нужны.

И радостно на душе его стало, день за окном заиграл. Целуя её, он подумал, Карине телеграмму отправит, попросит прощенья, а там поглядим до лета, а может, развод.

Да ну всё к черту, лечу

Она любила называть себя Машенькой, обожала пионы, йогу и Набокова. Цветы выращивала с мамой на участке за Дмитровом, йогу практиковала по вторникам в зале на Мосфильмовской, Набоковым наслаждалась по воскресеньям, забравшись в уютное, подаренное ещё отцом кресло. В последние дни Машенька грустила. Близился день рождения. Ей грезились золотистый песок, пальмы на фоне моря, бокал «Мохито», – и рядом Дима, тянет текилу и всматривается в закат. Но нет, страх-каракатица напустил облако чернил и запятнал мечты. Страх мучил с момента смерти отца, и справиться с ним Машенька никак не могла.

Дима, брюнет из высотки напротив, каждый вечер выгуливал французского бульдога – Пьеро. Рассеянный взгляд, обаятельная улыбка, небрежная чёлка и завораживающий голос. Они столкнулись случайно, Машенька уточнила время. Намеренно. Её очаровал Димин голос, мягкий, бархатный, выделяющий паузы, скользящий от баритона к альту. Когда они говорили по телефону, Машеньке казалось, что она влюбилась не в человека, а в голос.

Встречались на аллее и шли, не замечая прохожих и времени. Дима оказался потрясающим рассказчиком. Когда он спускал с поводка слюнявого Пьеро и дополнял речь жестикуляцией, Машенька впадала в транс, близкий к оргазму.

Горизонт его историй оказался обширен: породы собак, страсти и похождения архитектора Шехтеля, неудачная любовь диакона Антония, методики развития полушарий, возникновения волн-убийц в океанах, – о чём только Дима не знал.

Сути историй Машенька не запоминала, плотный график встреч по работе напрочь выбивал все породы архитекторов и прочих мировых полушарий. К вечеру Маша вползала в квартиру, где бесилась от счастья Муся – болонка, подобранная на помойке, бросала в коридоре пакеты из «Азбуки вкуса», отвешивала на плечики чопорный костюм Марии Васильевны Шаповаловой, замдиректора консалтинговой компании «Свиридов и партнёры», влезала в джинсовую оболочку Машеньки и к восьми выскакивала на аллею, продышаться и послушать Диму.

Кольца на его правой руке Машенька не обнаружила, и это вселяло надежду. Её тридцатилетнее тело рвалось в бой, в плотный контакт, и кричало об этом ежедневно и ежечасно. Сколько там без секса? Считать перестала после ста пятидесяти. Морально она была уже готова пойти в секс-шоп и купить тот член в двадцать пять сантиметров.

Мозг охлаждала Катюха, через день звонившая из Новосибирска. Она выскочила за генерала, родила двойню не от мужа и снабжала Машу убедительными советами:

– Ты сдурела? Топай в бар, дёрни текилы – и сразу найдёшь пару предложений.

– Ты спросила, где он работает?

– Если пофиг, то действуй, чего ты ждёшь, климакса?!

Про личное Дима не рассказывал – может, не считал нужным или важным. Машеньке нравилось просто слушать и наблюдать. Предполагала, он художник или архитектор: кончики пальцев украшали разноцветные пятнышки. Она наблюдала за его губами, за тем, как нервно теребит поводок, как перебирает монетки, как старательно обходит листья на дорожке. По марке сигарет и китайским кроссовкам сделала вывод, что зарабатывает, вероятно, не много, и это не тревожило: она получала достаточно, с учётом всяких там премиальных.

Катюха достала, и Машенька задала злополучный вопрос о работе. Дима курил и молчал. Придумывал или подбирал род занятий – она не понимала. Поймала взгляд синих глаз и поплыла.

Он отшутился.

– Помнишь фразу из «Иван Васильевич меняет профессию»? Я артист, и фамилия моя слишком известна, чтобы её называть.

– Так ты артист! – удивлялась Машенька.

Он рассыпался смехом:

– Больших и малых театров.

И рассказал случай из жизни. Маша посмеялась и не поверила, конечно, в артиста. В последние дни отметила тревожность в голосе, медлительность жестов, задумчивость и дрожание пальцев. Не допускала мысли об алкоголе, знала по деду, как выглядит homo bibiens – человек пьющий.

Тело разрывало от желания. Они гуляли вторую неделю, откладывать и ждать не имело смысла. Катюха настроила её на атаку.