Андрей Ломовцев – Стучались ангелы в окно (страница 11)

Машенька предложила пойти в кафе после прогулки на ночь глядя. Это шло вразрез с её правилами, и всё же решилась. Остаток вечера они танцевали под One Republic в баре на Вернадском. Дима оказался хорош в постели – ночью Машенька теряла всякий контроль, и соседи тревожно постукивали в батарею.

Утром, впервые за пять лет припоздав на работу, Мария Васильевна с удивлением обнаружила, что окна кабинета – выходят на реку, у секретаря Милы – прикольная причёска, а финдиректор – коллекционирует анекдоты про Штирлица. Время мерцало северным сиянием: каждый день менялись цвета и запахи, каждую ночь – эмоции и звуки.

В импульсах страсти Машенька забыла о тревогах, Катюхе и, стыдно признаться, о Мусе. Пионы, йога, Набоков и даже работа – всё сдвинулось, потерялось в ненужности. Пространство занял Дима.

Она не угадала с профессией, он возглавлял IT-департамент шведской компании. Квартира его пропиталась камфарой с мёдом: в свободное время он писал портреты. Машенька насчитала пять собственных. Когда он сказал, что заберёт оригинал в Австралию, она рассмеялась. А он не шутил. Так Машенька стала обладательницей секрета о получении Независимой визы в Австралию, о неких проходных баллах. Он рассказывал, и она слушала: о ночных рейсах, коротких пересадках, неудобных стыковках, ворчащих пассажирах, залах ожидания, недовольных таможенниках – слова его вязли, расслаивались в сознании. Водоворот Машиной тоски втягивал в свою черноту всё: запахи разгорячённых тел, стоны счастья в ночи, музыку его голоса, чудо утреннего поцелуя, дым его сигарет, смех на вечерних прогулках, вкус блинчиков на завтрак. Терялось немыслимое ощущение счастья.

Дома она плакала. Брызгал дождь, вспомнилась мама и далёкий аромат пионов. Возник образ отца, не долетевшего в Волгоград в 2004-м. Она любила его, регулярно заезжала на могилу подстричь траву и положить пару гвоздик. Поминала добрым словом, хоть мама и называла его чудаком. Он не взял её в тот рейс. Так получилось. Спасибо, что забыл. Маша хранила в альбоме пожелтевший авиабилет со своим именем. Как «чёрную метку», от которой отвела судьба. Недавно подумала: судьба отвела, чтобы она встретила Диму. Чёртова Австралия. Машенька не могла и думать о самолётах. Психолог назвал состояние аэрофобией, и назначенное лечение эффекта не принесло. С течением времени Машенька свыклась. Научилась смотреть сериалы в поездах до Европы, на машине докатывалась до Санкт-Петербурга, плавала на пароме в Хельсинки.

В окно сыпал дождь. Маша залила слезами книгу Набокова, согнала тапком Мусю с кровати, сбросила на пол пионы. Дима оставил цветы возле двери, потому что она не открыла.

– Он сволочь, – хлюпала Машенька в трубку Новосибирску.

– Ты дура, брось всё и лети! – ревела в ответ Катюха.

Вечером Дима позвонил. Шептал про Сидней и Мельбурн, про весну, про паром, звал с собой на край света. Ей казалось, он врал, что любит. Послышалось, что голос его потускнел, стал шершавым, не окутывает прежним волшебством, а может, это она оглохла от слёз…

Машенька положила трубку, свело живот, сдавило грудь, тошнило, и в танце кружилась мебель. Вдохнув, она заорала. Заревела раненым зверем и швырнула вазу о стену. Кричала матом и била кулаками в подушку. Потом успокоилась, пошла к шкафу и достала альбом. Она рвала отцовский злополучный билет на части и просила небо вернуть Димины истории, прикосновения пальцев, запах пота, привкус медовой акварели на губах. Клочья бумаги рвала на ещё более мелкие и просила вернуть белые пионы, совместные чтения по субботам, все портреты в спальню и, чёрт возьми, позицию шестьдесят девять.

Потом убрала обрывки и поставила в новую вазу пионы. Приняла контрастный душ и, вытираясь насухо, просила прощения у отражения в зеркале, обещала сделать всё, что в её силах. Нашла таблетки, которые перестала принимать, и проглотила двойную дозу.

Набрала номер Димы. Хмыкнула, потому что голос провалился в тартарары, и она испугалась, что не сможет произнести ни слова. Но спросила, будто только расстались:

– Дима, а сколько времени надо на визу?

Счастье и печаль тетушки Оли

Передо мной три сверкающих солнца, по сюжету где-то в созвездии Ориона. Я сижу на куче песка, на ободранном коврике, ладони на груди, ноги крест-накрест. Мучаюсь в позе лотоса, колени вот-вот развалятся.

– Ом… махадевайя, намах.

Склоняю голову к центральному солнцу, самому большому из трёх, что плывёт на экране в синеве бездонного неба. От прожектора сверху жарит, как от печи, сбоку жужжит камера оператора. Проговариваю вторую строку:

– Ом, Бен Дза Са То Са Ма, я ма…

Это нагромождение слов в сценарии для меня самое сложное, всегда боюсь позабыть, не страшно в принципе, озвучка закроет нюансы, но ситуация требует достоверности. Помню, учил эту фразу почти два часа. Про назначение не в курсе, вроде молитва.

Делаю вдох. Во рту пустыня, от обилия света слезятся глаза, чувствую сигаретную вонь из курилки. Медитация, на мой взгляд, затянулась.

Обернуться и спросить не могу – запорю съёмку. Слышу металлический скрип операторской тележки и нервный шёпот осветителей.

– Ещё дубль, – орёт в мегафон бритый под ноль Потапов. – Монах, не спи, мать твою! Поворот головы чётче, почтительнее. И почему у тебя руки отваливаются от груди? Руденко, добавь верхний свет, у монаха тень ползёт на нос. Все по местам! Тишина в студии. Поехали.

Глубже, чётче, ему можно орать – он режиссёр. Ладно, ещё дубль, перетерплю, пять минут в позе скрюченных ног, и съёмочный день отработан – получите аванс, распишитесь. Пока не слышно «хлопушки», незаметно утираю лоб.

– Мотор.

– Три солнца. Сцена двадцать три. Дубль два.

Это Мариночка, ассистентка Потапова. Услышали голос? Будто жаворонок пропел солнечным утром. Ох, мать моя женщина. Маринчик – чудо. Длинноногая, с чёрной косой, вздёрнутым носиком и каменно-серьёзным лицом. Редко когда улыбается, ну только если я какую пошлятину брякну. Всё мечтаю склеить её, но, кажется, она влюблена в режиссёра.

И всё-таки душно, проекторы мощные, да и на улице не мороз. По роли я тибетский монах, века шестнадцатого, если не путаю, путешествую по мирам при помощи мантр, но застрял на Планете Трёх Солнц, и тут меня должны грохнуть. Умереть хочется побыстрей. В переносном, конечно, смысле.

На мне чумовая оранжевая рубаха до пят, пропахшая нафталином и пылью того самого века шестнадцатого. И откуда её только достали? Сидеть в ней удобно, но жарко. Со лба мерзкая капля пота ползёт вдоль щеки, огибает губу и заползает под халат, останавливая движение на животе. Я представляю, как в гримёрке Мариночка нежно слизывает эту капельку языком. Её грудь с тёмно-коричневыми сосками прижимается к моему бедру. Моя рука на её аккуратной попке. Её рот…

О… Стоп, стоп, стоп. В паху возникло движение, стало вдруг неудобно сидеть, а ведь я на работе. Фу-фу-фу. Срочно вспоминаю противоядие: «Загородное шоссе, мёртвая собака на сером асфальте, оскал пасти, вывернутое бедро в крови и машина с разбитым бампером. Водитель, копия Потапова, в недоумении трёт рыжую бороду.

– Смотри, куда прёшь, чудила, – говорю я назидательно торопыге. – Быть тебе собакой в следующей жизни.

Водитель тараторит извинения, я снимаю его на телефон и с радостью жду ментов».

Собачку, конечно, жаль. Я бы подложил в эту сцену кота, но не работает, проверял.

Так. Успокоился, переключился, мысли и сознание на Планете трёх Солнц. Я снова в работе.

– Ом, махадевайя намах.

Склоняю голову к левому солнцу, едва успев закрыть глаза от вспышки прожектора.

– Снято, – устало машет рукой Потапов, и оператор снимает наушники. – На сегодня закончили, увидимся в понедельник.

Я распутываю конечности с кошмарными ощущениями. Смогу ли ходить, вот в чём вопрос. Потапов лыбится:

– Ну, Судаков, надо для тебя сцену в шпагате придумать, ты прям истинный дервиш.

Умно, ничего не скажешь. Я молчу про то, что дервиши – мусульмане, члены суфийского братства, и никогда не использовали практик буддийских монахов. Смейся-смейся, гениальный Потапов, осветители мне уже подмигнули, что ждут после смены: пятница, вечер, и мы его не пропустим. Хотя, с другой стороны, я благодарен Потапову, и роль дал, и по имени не зовёт, а фамилия у меня более-менее звучная.

Усатый служащий за узким канцелярским столом поправил нелепый лиловый галстук и выжидательно посмотрел на просителя.

– Можно ваш паспорт, пожалуйста? Имеете вид на жительство? И ещё, документы на собственность. Она у вас кооперативная?

Горислав кивнул, ощущая, как намокли от волнения подмышки. Очень хотелось, чтобы банкир повторил последнюю фразу. Вроде про документы спросил, с чешского сложно переводить, хотя в бытовых вопросах проблем у Горислава не возникало, но тут юридические закорючки.

– Can you repeat last phrase, sorry. (Извините, не могли бы вы повторить последнюю фразу*– англ.).

Но банкир не пожелал переходить на английский и выделил каждое слово в цветастом, как новогодняя гирлянда, наборе фраз:

– Документы на собственность, понимаете? На дом, квартиру, что оставляете в залог банку? Машины не оформляем, это к русским, в бюро «Три монеты» на соседней улице. Или, возможно, у вас есть поручитель?

– А, нет, не машина. Я понял, – улыбнулся Горислав, дрожащей рукой вытаскивая из пластиковой папки красную книжицу с двуглавым орлом и свидетельство о браке, выданное Чешским ЗАГС.